Если мы познакомимся с последовавшею затем практическою деятельностью русской интеллигенции 60-х годов в области народного образования и, в частности, с первыми шагами земств, начавших свою деятельность с 1866 г., то мы увидим, что Л. Н. Толстой является пионером нового направления в этой области, что он указал тот путь, которым затем и пошла наша интеллигенция.
Вслед за Л. Н. Толстым обращает внимание на вольные крестьянские школы и литература, и устами лучшего педагога 60-х годов, К. Д. Ушинского, признает их естественными, желательными и правильными началами зарождающейся у нас народной школы. Первые земские деятели, приступая к своей работе, прежде всего объезжают существующие школы, знакомятся с их нуждами и сообщают земским собраниям почти всегда одно и то же: что школ существует в уезде довольно много (некоторые даже пишут в своих докладах «достаточно»), но что школы эти бедны, что они не имеют ни помещений, ни книг, и, что главное, учителя их крайне плохи и ведут дело преподавания по устарелым методам.
И целый ряд земств принялись за обсуждение мер к повышению общеобразовательной и педагогической подготовки учащих и ознакомления их с новыми методами преподавания. Но ранее, чем земства успели сделать в этом отношении какие-нибудь шаги, за это дело принялись отдельные лица из тех же первых земских деятелей.
История нашей народной школы еще не написана. Даже материалы этой истории еще не собираются, и потому мы лишены возможности выяснить, насколько это явление было широким. Но что деятельность Л. Н. Толстого была не единичная, и что он имел, если не прямых последователей, то лиц, шедших после него совершенно тем же путем, примеры этого мы можем привести.
Укажем три — в разных концах России. В 1866 году в Богородицком уезде Тульской губ. земское собрание решило поделить уезд для надзора за существующими школами между образованными гласными и другими частными лицами. Несколько смежных участков было поручено одному лицу, местному помещику, Н. Р. Ринку, только что оставившему тогда училище Правоведения и поселившемуся в деревне. Познакомившись с училищами вверенного ему участка, Н. Р. Ринк повторил буквально то же самое что сделал гр. Л. Н. Толстой: он открыл у себя в деревне Олень, в усадьбе, школу и сам стал в ней учителем; сюда приглашал он учителей — знакомиться с его методом преподавания. Лучших учеников своих он стал готовить в учителя и определять затем в соседние школы. Эти учителя из местных крестьян стали скоро пользоваться особенною популярностью у населения, у них явились подражатели и ученики: в 90-х годах в уезде было свыше 80 учителей из крестьян, которые все были или учениками Н. Р. Ринка, или учениками его учеников.
Около того-же времени в Старицком уезде Тверской губ. некто Измаилов не только открыл у себя в имении школу, но и устроил при ней нечто в роде вольной учительской семинарии. Он собрал 10 или 12 молодых людей, вел с ними теоретические занятия и готовил их к учительской деятельности. Эта семинария, неизвестная начальству, разумеется, не давала никаких прав, но у нее всегда было довольно учеников; оканчивающие в ней курс без труда находили себе учительские места1, и многие из них посвятили затем всю свою жизнь педагогической деятельности. (Нам пришлось познакомиться с одним воспитанником этой семинарии на учительских курсах в Ржеве в 1903 году).
Наконец, такой-же характер имела и первоначальная деятельность барона Корфа, сыгравшего столь видную роль в истории нашей народной школы. Получив в свое заведование школы целого уезда, в качестве председателя училищного совета, барон Корф, ознакомившись с ними, решил принять меры к повышению общеобразовательной и специальной подготовки учительского персонала и заменить устаревшие методы преподавания новыми. Для ознакомления с этими новыми методами он точно так же, как Л. Н. Толстой, предпринял специальное путешествие за границу, а вернувшись, открыл у себя в имении ряд курсов-съездов, на которых лично знакомил учителей с звуковым методом и другими улучшенными приемами школьного обучения.
Корф вынес из своего заграничного путешествия выводы, прямо противоположные тем, которые сделал Л. Н. Толстой. В этом отношении Корф гораздо более подходил ко всей педагогической литературе того времени, развивавшейся всецело под влиянием немецкой литературы.
Опыт барона Корфа был первым опытом широкой организации земских школ, и его школе суждено было стать родоначальницей нашей земской школы.
Практическая деятельность гр. Л. Н. Толстого не могла сыграть такой роли: она встречала слишком много критиков, да к тому-же и прекратилась за несколько лет до возникновения земских школ. Но из этого вовсе не следует, что Ясно-Полянская школа и деятельность в ней графа Л. Н. Толстого прошли бесследно для нашей школы 60-х годов.
Прежде всего его деятельность возбудила большее внимание общества к педагогическим вопросам и, главным образом, к вопросам внутренней организации школы. Умным и образованным людям того времени казалось, что задача начального обучения до-нельзя проста, что обучать ребят грамоте может всякий дьячок или отставной солдат, что никаких особых приемов, никакой подготовки для учителя не нужно. Вопрос, чему учить в начальной школе, решался словами «читать, писать и считать» или даже короче «грамоте». И нужен был весь талант и вся сила убеждения Л. Н. Толстого для того, чтобы показать обществу, что этот вопрос бесконечно сложнее и труднее. Нужно было, чтобы он, гениальный писатель и высокообразованный человек, признал себя неподготовленным к этой деятельности, для того, чтобы общество поняло ту простую истину, что для успешного ведения дела учителю нужна специальная подготовка. Толстой-же поставил перед широкими кругами общества и вопрос о том, чему учить и как учить в начальной школе. Над решением этого вопроса как раз в это время работал, хотя и несколько в иной области — в городской школе, другой гениальный педагог того времени, К. Д. Ушинский. Его решения этого вопроса отличались от тех, к которым приходил Л. Н. Толстой. Но теперь, через сорок слишком лет, оглядываясь на то богатое наследство, которое оставил нашей школе Ушинский, и рассматривая те поправки и дополнения, которые наука-практика внесла в систему Ушинского, мы видим, что самые важные и общепринятые поправки в значительной своей части взяты из книг или из системы Л. Н. Толстого. Разница между этими двумя системами была-бы гораздо меньше, если-бы и Ушинский имел возможность лично в сельской школе проверить свои выводы и приемы. Они шли собственно по одной дороге и молились одному Богу. Выше всего как для того, так и для другого, драгоценнее всего была личность, индивидуальное развитие человека-ребенка. Это было именно то, что последователи и поклонники Ушинского слишком часто пропускали в его системе, на что меньше всего обращали они внимания, пользуясь его книгами и его методом.
Ясно-Полянская школа и непосредственно связанный с нею журнал того-же названия имели еще и другое значение, но не столько для 60-х годов, сколько для гораздо более отдаленного времени. Школа эта была для Л. Н. Толстого лабораториею для проверки его педагогических воззрений и теорий, журнал был местом, где эти теории находили свое выражение, подвергались окончательной разработке, и где выводы подтверждались примерами и наблюдениями, взятыми из жизни школы. Приближается время, когда эти давно, казалось, забытые страницы начинают играть новую роль, когда каждое слово их находит и новое освещение, и новые примеры, и опыты подтверждают справедливость этих выводов или вносят в них новые поправки. Никто, впрочем, до сих пор не внес в эти выводы большого числа поправок, чем сам их автор, на страницах того-же журнала, но все поправки нисколько не поколебали основной мысли Л. Н. Толстого, а, напротив, только углубляли и расширяли ее.
Педагогическая деятельность Л. Н. Толстого не окончилась, однако, с прекращением его личных занятий в школе и прекращением собственного педагогическо журнала. Он продолжает от времени до времени помещать в других журналах статьи по педагогическим вопросам и по временам вел оживленную полемику с своими противниками. Но главным делом и едва ли не главною заслугою его перед русскою школою было составление учебников для начальной школы, которым он и занялся в это время. Выработанный им метод обучения грамоте требовал и особой для него приспособленной книги.
Книгою этою явилась его Новая Азбука, к которой было приложено краткое руководство. И самая Азбука, и метод Л. Н. Толстого вызвали ожесточенные нападки в педагогической прессе. Несмотря на энергичную защиту Л. Н. Толстого и даже на состязание, предложенное им Московскому комитету грамотности, из которого он вышел, если не победителем, то и не побежденным, метод его распространения не получил и скоро совсем вышел из употребления2. Это, однако, не помешало самой книге «Новая Азбука» получить широкое распространение и сохранить видное место в нашей учебной литературе и до сих пор. Это объясняется, во-первых, в высшей степени удачных подбором материала для чтения, во-вторых, удивительно, простым и в то же время живым и картинным языком ее. Считая вредным давать в учебной книги слова, которые обозначают незнакомые детям понятия, Л. Н. Толстой удачно обошел их все и написать книгу, всю от первого до последнего слова, понятную каждому крестьянскому мальчику без всяких объяснений учителя.
Земская Школа, школа Корфа и Ушинского, ставила, между прочим, своею задачею расширение кругозора учащихся с первых шагов обучения, и потому для этой школы Азбука Толстого была непригодна, но не эту школу имел он в виду, да он и не знал ее. Распространение школ, организованных по типу школы Корфа, даже в земской России шло очень медленно и не без задержек и отступлений; рядом с ними еще более 20 лет существовали школы, представлявшие из себя непосредственное продолжение и дальнейшее развитие тех школ, которые знал Л. Н. Толстой в округе, и которые застали уже существующими первые земские деятели почти во всей России. В частности, в Тульской губ. возникновение первых земских школ в настоящем смысле этого слова относится к концу 70-х и началу 80-х годов, а в некоторых уездах рядом с ними существовали до 900-х годов и школы старого типа. Отличительною их особенностью были учителя, не получившие никакой педагогической подготовки, самоучки в деле преподавания. Они не имели понятия ни о развивающих упражнениях Ушинского, ни о вещественном и логическом разборе слов и предложений, ни о, так называемом, объяснительном чтении. Вот для таких то учителей и составлял Л. Н. Толстой свою Азбуку и особенно свои Книги для Чтения в начальной школе. Все в них было просто и ясно, язык — был языком самих ребят: часть рассказов была взята из работ учеников Ясно-Полянской школы, содержание было понятно самому обыкновенному по развитию крестьянскому ребенку. И вместе с тем, начиная от азбуки и до 4-ой книги, и содержание, и язык постепенно, хотя и незаметно, осложняются, содержание становится все серьезнее и серьезнее, язык все более и более приближается к литературному.
Ко всему этому надо прибавить, что в то же время книги эти были произведением гениального писателя, остававшегося и в них тем же великим художником и великим мастером слова. Не удивительно, что, предназначенные для мало подготовленных учителей и их школ, книги эти скоро обратили на себя внимание не столько педагогов-теоретиков, которых они не удовлетворяли во многих отношениях, сколько самих народных учителей, и стали их любимою книгою. Книги эти продолжают употребляться во многих и очень многих школах до сих пор.
Но их влияние на русскую школу не ограничивается теми школами, в которых они приняты, в качестве основной или дополнительной книги для чтения. Они оставили глубокий след во всей нашей учебной литературе. Среди составителей книги для нашей народной школы только двое, Ушинский и Л. Н. Толстой, обладали крупным художественным талантом, только двое умели говорить с детьми понятным для них языком, не подделываясь в то же время под их речь и не отступая от чистого литературного языка. И если мы обратимся к последующим книгам для чтения, то мы увидим, что огромное большинство из них часто более, чем на половину, состоят из заимствований у Ушинского и Толстого. Если автор стремится дать ученикам материал преимущественно делового характера, он берет статьи из книг Ушинского; если он придает большее значение чтению художественных статей — он пользуется преимущественно книгами Толстого. Разверните оглавление книг Вахтерова, Тулупова и Шестакова или каких угодно других, и вы увидите постоянно повторяющиеся имена Толстого и Ушинского (иногда «по Толстому», «по Ушинскому»).
Большая часть рассказов, вошедших в книги для чтения Л. Н. Толстого, этим путем теперь знакома почти всем прошедшим народную школу, и его язык, его мысли и художественные образы играли ту или другую роль в образовании миросозерцания уже не одного подрастающего поколения.
Гораздо меньшим влиянием и распространением пользовались в 60-х и 70-х годах теоретические воззрения Толстого в области педагогики. Профессиональные педагоги не только отвергли его теорию свободного воспитания, но и самую мысль эту и опыты практического ее осуществления в Ясно-Полянской школе предали настоящему посмеянию, и более 20 лет почти все смотрели на эту теорию, как на опровергнутую и уже забытую неудачную затею гениального писателя в несвойственной ему области.
Но отдельные мысли Толстого все-таки продолжали жить и распространяться, находили сторонников и проникали в жизнь. Они являлись часто полезным противовесом тому педантическому подражанию немецким приемам обучения, которые многие теоретики склонны были целиком переносить на русскую почву; в этом перенесении они часто видели единственный путь для дальнейшего развития нашей школы.
Общее направление нашей школы за период с 70-х и до конца 90-х годов шло в другую сторону, чем то, которое намечал школе Л. Н. Толстой. Руководители школ стремились включить в школьную программу определенную сумму знаний, по возможности, из всех наук, понемногу из каждой, и стремились дать учащим точные указания того, как они должны сообщать эти знания. И к этому шли не только официальные педагоги, в роде Баранова или Анастасьева, которым было важно, чтобы учителя не сообщали, Боже упаси, на уроках чего-нибудь лишнего, но и такие передовые люди, как Бунаков и Тихомиров, которые приходили в школу с той же регламентацией, исходя из воззрений на учителей, как на инертную массу, неспособную к созданию собственного курса.