Пятидесятые годы были эпохою зарождения русской народной школы, по крайней мере, в той ее форме, которая в настоящее время является и наиболее распространенной и передовой.
Удар, нанесенный Севастопольским погромом всему государственному организму России, заставил очнуться не только правительство, но и русское общество. Общество впервые почувствовало свою ответственность за все, что от его имени или при его молчаливом бездействии совершалось в стране, и поняло, Что и оно может и должно принять деятельное участие в решении судеб родины. И перед обществом встал целый ряд новых вопросов и новых задач, которые властно требовали разрешения и практической работы. Самым важным, самым громадным, разумеется, был вопрос крестьянский, но к его решению общество было до известной степени подготовлено художественной литературой предыдущего десятилетия и проповедью Белинского и его ближайших приемников. Но рядом с этим важнейшим вопросом возник целый ряд других, требовавших также скорого разрешения, но таких, к решению которых общество еще вовсе не было готово. Среди этих вопросов одним из первых был и вопрос о народном образовании. В этой области до 50-х годов не только почти ничего не было сделано, но не было даже людей, которые знали бы, что надо было сделать. Выяснить ближайшие практические задачи народного образования — вот что нужно было сделать прежде всего, а для этого требовалась хоть какая-нибудь теоретическая подготовка, хотя бы самое поверхностное знакомство с тем, что и как делается у других народов. И общество прежде всего принялось за теоретическую разработку вопросов народного образования. В журналах и даже газетах появляется ряд статей педагогического содержания, возникает и несколько специальных педагогических органов печати. И не только общие вопросы находили интересующихся ими читателей: методы преподавания, разные более или менее остроумные приемы скорейшего обучения грамоте живо обсуждались и в обществе, и на страницах периодической печати. Имена Столпянского, Золотова, Паульсона, Первлесского и других педагогов скоро стали почти так же популярны, как имена известных писателей и общественных деятелей. Рядом с теоретическим изучением вопросов воспитания и обучения, явилась и потребность немедленно применить новые знания и открытия в этой области к делу. Приступить и приступить немедленно к просвещению темных масс народа — вот что казалось тогда многим первым и чуть ли не самым важным делом, непосредственно связанным с ожидаемой всеми реформою освобождения крестьян. Возникновение воскресных школ, не только в городах, но даже кое-где в деревнях, было первым результатом этого стремления. Естественное желание, по возможности, немедленно увидеть плоды своих трудов заставило интеллигенцию обратиться прежде всего к образованию взрослых. Но и дети не были вовсе забыты: кое где стали появляться новые школы, открывавшиеся помещиками в своих усадьбах.
Как исключение, такие частные школы возникали и раньше — еще в 40-х годах, и среди них одной из первых, но не единственной, была школа, открытая в 1848 г. молодым помещиком Тульской губернии Крапивенского уезда, гр. Л. Н. Толстым, в его имении Ясная Поляна. Он тогда только что поселился в своей деревне и среди целого ряда хозяйственных улучшений и филантропических учреждений, задуманных им для своих крестьян, была и школа. Подобные школы около того же времени открывались и другими молодыми помещиками, например, в той же Тульской губ. в 1847 г. была открыта школа, в Епифанском уезде, местным помещиком Ивановым, состоявшим тогда директором Тульской гимназии, и несколько школ было устроено графом Бобринским в его обширных имениях Богородицкого уезда. И эти школы даже продолжали свое существование в то время, как Ясно-Полянская закрылась с отъездом гр. Л. Н. Толстого на Кавказ. Впрочем, тогда она также мало удовлетворила и своего учредителя.
Прошло почти 10 лет. Молодой помещик стал уже известным писателем, занявшим видное место в интеллигентных кругах того времени. Во многом расходясь в своих воззрениях с этими кругами, Лев Николаевич, тем не менее, жил с ними одною умственною жизнью, одними и теми же интересами. Не удивительно, что и вопросы народного образования заинтересовали его, и скоро он увлекся ими на столько, что для них изменил всю свою жизнь. Он сам называет эти года своей жизни эпохою увлечения школою и вопросами образования. Теперь эти вопросы стояли уже перед ним не только в виде частной задачи — дать грамоту и начальное образование крестьянским ребятам Ясной Поляны и других соседних деревень. Его горизонт расширился, его пытливый ум требовал ответов, — чему, как и для чего должен он учить этих детей. Теперь он сам принялся за учительство в своей Ясно-Полянской школе и, может быть, первый из педагогов того времени усумнился в правильности общепринятых решений этих вопросов. И он прервал временно свою педагогическую деятельность для того, чтобы подойти к их решению со всей той основательностью и добросовестностью, с которыми подходил он к каждому интересовавшему его вопросу. В 1859 году он предпринял продолжительную поездку за границу с специальною целью ознакомиться не по книгам, отчетам и статистическим данным, а на практике, в самих школах, с методами и приемами обучения в различных странах Западной Европы, с результатами этого обучения. Он объехал Германию, Францию, Англию, Швейцарию, всюду побывал в школах на уроках, вникал в строй школьной жизни, беседовал с простыми учителями и выдающимися педагогами и, что для него было еще важнее, беседовал с детьми в школе и вне ее стен и приглядывался к взрослому населению; в трактирах, садах, музеях, театрах и в домашнем быту вступал он в продолжительные разговоры с людьми различного состояния и старался уяснить себе их умственные запросы и духовные интересы, степень их развития и образования. Познакомился он, и очень обстоятельно, и с тогдашней педагогической литературою. Все это его не удовлетворило. И он вынес из этого путешествия твердое убеждение, что ни один из существующих типов школ и не один из методов преподавания целиком не пригоден ни для его Ясно-Полянской школы, в частности, ни для русской школы вообще. Но отсюда отнюдь нельзя заключать, что такое широкое знакомство с этими методами осталось бесследным для Л. Н. Толстого. Влияние этого знакомства сильно сказалось в последующей его преподавательской деятельности. До поездки за границу он вел это преподавание, можно сказать, бессознательно; привычка относиться критически к чужим приемам преподавания вызвала в нем такое же критическое отношение к своим занятиям и помогла ему выработать, в конце концов, свои приемы и свою систему школьного обучения.
Взгляды Л. Н. Толстого на задачи народной школы и на воспитание и обучение вообще сложились постепенно, и в деле их образования огромную роль сыграли непосредственные наблюдения его над умственными запросами народа и, главным образом, крестьянских детей. Из педагогов и писателей 50-х и начала 60-х годов решительно никто не обращался к этому источнику для определения того, чему и как надо учить народ и его детей. Вопросы эти для интеллигенции того времени или были уже решены, или решались исключительно на основании теоретических настроений и примеров западной школы. Толстой первый обратил внимание на то, что русская народная школа к этому времени уже существовала, росла и развивалась, созданная самим народом. Он имел в виду не казенную школу, созданную чиновниками во исполнение тех или других видов правительства, не филантропические школы, устраиваемые кое-где помещиками (и в том числе и им самим в 40-х годах), а настоящую народную вольную школу, которую открывали сами крестьяне, по собственной инициативе и на свои средства; открывали не только без разрешения (вопреки существовавшему тогда закону, воспрещавшему обучать лицам, не имевшим на то права), но и без ведома начальства. Писатели и педагоги 50-х годов не столько проглядели эту школу, сколько отнеслись к ней с полным презрением, и игнорировали ее существование.
А между тем, школа эта имела свою историю, считавшую уже вторую сотню лет. Гораздо раньше первых попыток в области народного просвещения правительства и правящей части общества, в самом народе проявилось стремление к просвещению — сначала, разумеется, в виде простого стремления к грамоте. Это стремление проявилось еще в конце ХVII века в двух противоположных концах русской земли и было вызвано не одинаковыми, но сходными причинами. На юго-западе, в Малороссии, еще в конце XVI века распространение католической и униатской пропаганды среди православных вызвало отпор со стороны этих последних: духовенство, горожане и часть служилого сословия, не успевшего еще ополячиться, создали по образцу западных школ первые южно-русские братские школы. Почти столетнее существование этих школ и особенно просветительная деятельность Киево-Могилянской академии создали в Малороссии целую литературную эпоху и довольно многочисленный класс не только грамотных, но, по своему, образованных людей. Демократический строй малороссийского казачества не дал этому образованию сделаться достоянием одного какого-нибудь класса — грамотные и образованные выходили из всех сословий. Естественным результатом этого было пробуждение в широких массах населения стремления к грамоте и появление, с конца XVII века, во всей Малороссии сотен школ и целого сословия бродячих учителей-дьяков. Об этом свидетельствуют путешественники, посещавшие Украйну в конце XVII века, и бесчисленное количество документов, дошедших до нас от XVIII века. Конец XVIII века был временем правительственного гонения на эти школы, но уничтожены они были не правительством, а введенным в Малороссию к этому времени крепостным правом.
Та же религиозная потребность вызвала появление первых народных школ на нашем севере и северо-востоке, среди раскольничьего населения. Надо было отстаивать свою веру в спорах с православным духовенством и распространять и поддерживать ее среди мирян, и вот среди раскольников появились начетчики, уставщики, наставники и, наконец, мастера и мастерицы, т. е. учителя и учительницы. Гораздо слабее была потребность в грамоте у той части русского народа, которая «осталась» в православии, т е. безмолвно пошла туда, куда ее вели правительство и православное духовенство. У нас нет данных, свидетельствующих о существовании в течение XVIII в. школ у православного населения Великороссии, но домашнее обучение у него существовало уже тогда, и грамотность среди православных крестьян была уже не такою большою редкостью.
Но то же крепостное право, в своей окончательно сложившейся в XVIII веке форме, стало не преодолимою преградою на пути народа к просвещению. Однако, обучение грамоте никогда не прекращалось вовсе, а сознание ее необходимости всегда продолжало жить в народе.
«В крепостное время, — писал мне в 90-х годах один грамотный старик, крестьянин Тульской губ., — крестьяне хотя и сознавали пользу грамоты, не могли ее приобрести, потому что не было у них для этого свободного времени». Заинтересовавшись этим сообщением, я стал расспрашивать других стариков, еще помнивших крепостное время, и узнал, что в той же Тульской губ. детей боялись выпускать на улицу, не то что учиться: «увидит барин, сейчас пошлет гусей пасти или во двор возьмет для услуг». — Если взрослый крестьянин или даже дворовый просился учиться грамоте, это ему прямо воспрещалось: «нечего тебе знаться с кутейниками», говорил ему барин. Через 25 и 30 лет после освобождения крестьян попадались помещики, которые с предубеждением смотрели на грамотных крестьян... «Когда я нанимаю прислугу, — говорила одна помещица той же губернии в 90-х годах, — то прежде всего спрашиваю, грамотная или нет. Грамотную я никогда не возьму в дом». В том же смысле высказывался уже в 900-х годах, в заседаниях Чернского комитета о нуждах сельско-хозяйственной промышленности, местный предводитель дворянства, А. Сухотин (см. Труды этих комитетов и книгу «Нужды Деревни»). Тем удивительнее та жажда грамоты и просвещения, которые сохранились в крестьянском населения при столь неблагоприятных условиях.
Л. Н. Толстой познакомился с этим явлением в качестве мирового посредника, должность которого он занял немедленно по возвращении из своего заграничного путешествия, и положение которого дало ему возможность хорошо узнать нужды и духовные запросы не одной Ясной-Поляны, до и всего своего участка.
Вот что писал он об этом через несколько лет. «Народ после манифеста 19-го февраля везде выражал убеждение, что ему необходима теперь большая степень образования, что для приобретения этого образования он готов делать известные пожертвования. Он выразил это убеждение фактом: везде в огромном количестве возникают и возникли свободные школы».
Близкое знакомство с этими школами, в пределах его мирового участка, привело Л. Н. Толстого к определенным выводам — как относительно стремления народа к просвещению, так и относительно неудовлетворительности и неподготовленности учительского персонала этих школ и негодности употреблявшихся в них методов преподавания. В этих школах учили частью грамотные крестьяне, дворовые, солдаты, учили теми способами, которые были унаследованы ими от своих наставников и оставались почти неизменными с конца XVII века; частью учителями были недоучившиеся воспитанники духовных училищ, семинарий и других учебных заведений. Эти последние применяли методы, существовавшие тогда в казенных школах, в сущности, мало чем отличавшиеся от приемов старой крестьянской школы.
И Л. Н. Толстой пришел к определенному выводу относительно того, что нужно было сделать для улучшения этих школ, а именно 1) улучшить подготовку учителей и 2) заменить старые методы преподавания новыми.
В Ясно-Полянской школе он сам стал учителем и затем пригласил к себе сотрудников, число которых дошло затем до 4-х, которые и стали работать там по его указаниям. В качестве мирового посредника он получил возможность влиять на выбор учителей в школах своего участка и через несколько лет он писал, что методы и приемы, применяемые им в Ясно-Полянской школе, применяются в 17 соседних школах. Учителями в этих школах состояли лица, частью разделявшие его воззрения, частью работавшие раньше под его руководством в Ясно-Полянской школе.