Старинный купеческий Елец состоял в основном из кирпичных двухэтажных домов с вычурными резными наличниками, искусно выложенными мастерами также из красного кирпича. Он хотя и считался, как и прежде, тихим провинциальным городком, все же прошедшая война оставила на его облике ужасные следы: фасады множества зданий были разбиты, в разных местах угрюмо торчали непрочные остовы стен, взорванные авиабомбами и снарядами дальнобойной немецкой артиллерии. Успели похозяйничать здесь и сами немцы, под оккупацией которых Елец находился целый месяц.

Нынче же городок, сильно пострадавший в жестоких боях, возрождался из руин. Повсюду, куда бы ни пал глаз Журавлева, трудились люди: строители возводили новые дома, каменщики восстанавливали стены, разнорабочие засыпали воронки, другие, наоборот, копали котлованы под фундамент… Стройка шла полным ходом.

Прямого сообщения с Ельцом не было, и Журавлеву пришлось добираться до городка на проходящем через Тамбов саратовском поезде, с пересадкой в Усмани. На железнодорожном вокзале его встречал уже известный ему по рассказам Орлова Петр Жданов, числившийся в его закадычных дружках, а по совместительству легендарная личность местного уголовного розыска. Это был неожиданно молодой мужчина лет тридцати пяти — тридцати восьми, по-пижонски одетый в широкие брюки в диагоналевую полоску и в голубую светлую рубаху, которая для его худощавой высокой фигуры была слишком просторная. Из вольно распахнутого ворота торчала довольно длинная тонкая шея, увенчанная лопоухой шишкастой головой с шиком зачесанным назад белобрысым чубом.

«Неудивительно, что в шею пуля угодила», — машинально подумал Журавлев, глядя на рваный белый шрам, тянувшийся наискось вдоль шеи сантиметров на десять.

Жданов принял Илью как родного. Было заметно, что свою любовь и дружеское расположение к Орлову он перенес на его близкого товарища, с которым Клим теперь служил уже на гражданском фронте, с корнем выкорчевывая преступные элементы.

— Держи, — сказал Жданов после крепких объятий и протянул Журавлеву завернутый в серую плотную бумагу беляш, который ловко выудил из кармана своих широченных штанин. — Как я понимаю, мы в столовку не пойдем, а сразу направимся в гости к вашему подозреваемому?

— Точно, — расцвел в благодушной улыбке Илья, радуясь тому, что они понимают друг друга с полуслова. Он с благодарностью принял у него беляш, развернул бумагу и откусил добрый кусок покрытого нежной корочкой пирожка, наполненного внутри сочным мясом. — Вкусно, — чуточку невнятно произнес Илья, с аппетитом уплетая беляш.

— Из нашей ведомственной столовой, — с заметным бахвальством ответил Петр. — Это что-о… Там Нюра такие котлеты стряпает, у-у, пальчики оближешь. Сам потом увидишь, когда в отдел прибудем.

С его лица улыбка практически не сходила. Даже когда он рассказывал о Шемардине, то и тогда его по-мальчишески милое лицо с чуть заметными веснушками на носу лишь на миг омрачалось, пробегали серые тени, и тотчас снова принимало улыбчивое радушное выражение.

За непринужденными разговорами они прошли улицу Советскую, свернули в какой-то без названия пыльный проулок, прошли вдоль длиннющего кирпичного забора с потрескавшимися стенами, миновали водонапорную восьмигранную башню 1870 года постройки, элеватор, церковь Елецкой Божьей Матери, потом еще раз свернули и вскоре вошли во двор через полуразрушенную арку. На ее стене сохранилась довоенная жестяная табличка с названием улицы: «4-й Знаменский переулок».

— Вот мы и на месте, — сказал Жданов и указал пальцем на двухэтажный осадистый купеческий дом. — В нем сейчас коммунальные квартиры… Не поверишь, пятьдесят жильцов проживают… На комнаты поделили, и все дела… У других нынче и этого нет, много чего разбомбили фашисты. Но ничего, скоро мы все отстроим, — уверенно заявил он. — А пока придется и так пожить. В тесноте, да не в обиде.

Но почему-то повернул Петр в другую сторону от дома, где шагах в двадцати располагался флигель с примыкающей к нему кирпичной пристройкой с покатой крышей.

— Дворницкая, — объяснил Жданов и гостеприимно распахнул перед Ильей скрипучую дверь. — Заходи, не стесняйся, — хохотнул он, ощерив на удивление здоровые, с легким налетом желтизны, крепкие зубы.

Еще когда подходили, Журавлев заметил маячившее за пыльным стеклом чье-то расплывчатое мутное лицо. А когда вошли, с табурета проворно поднялся сидевший у окна рослый парень в накинутом на плечи темном пиджаке и в черной кепке, глубоко надвинутой на глаза. На обшарпанном подоконнике лежал небрежно скомканный, серый от грязи дворницкий халат.

— Ну что там, Свиридов? — спросил его по-свойски Жданов, и Илья догадался, что это сотрудник, вырядившийся таким образом для того, чтобы не вызывать у жителей дома подозрений.

— Все нормально, товарищ старший лейтенант. Подозреваемый только что явился с какой-то женщиной. С собой они принесли в авоське съестные продукты. А судя по тому, что у него на пиджаке был оттянут внутренний карман, прихватили водки, — ответил он, с откровенным интересом, без стеснения разглядывая Журавлева. — А вот девочки я так и не видел, — перевел он виноватый взгляд на Жданова.

— Почему думаешь, что у него за пазухой водка? — сдержанно поинтересовался Петр, тая в уголках губ улыбку. — А, например, не шампанское или вино?

— Вино-то чего с шампанским скрывать, — простодушно признался Свиридов.

— Вот и возьми его за рубль двадцать, — захохотал Жданов, запрокидывая голову. А когда отсмеялся, вытер сгибом указательного пальца выступившие слезы и сказал, доверительно обращаясь к Журавлеву: — Старший сержант у нас собирается поступать учиться на сыщика. Мы поддерживаем его желание. Молодец, толк из него будет… А это Илья Журавлев, из Тамбова. Познакомьтесь.

— Наслышан я о вас, — удивил Журавлева парень, сжимая его ладонь своей ручищей, как тисками. — О том, как вы в Ярославле в банду внедрились… Самого Ливера уничтожили и его кралю… Нору Устюгову. Та еще стерва… Одним словом, Салтычиха.

В той операции с внедрением в банду Салтычихи, которая в войну была старшей надзирательницей в концлагере «Озаричи», погиб близкий товарищ Ильи — оперативник из МУРа Леонтий Семенов. Вспоминать об этом было больно, и Журавлев, поморщившись, лишь соглашаясь, кивнул с благодарностью, ответно пожимая ему руку.

— Пошли. — Жданов нетерпеливо качнул своей шишкастой головой в сторону дома; пригнувшись, еще раз взглянул в расположенное низко окно и уверенно шагнул к распахнутой двери. — Берем его аккуратно… без шума. Ежели будет рыпаться, можешь его, Свиридов, слегка стукнуть по башке своим… безменом, — не оборачиваясь, сказал он через плечо.

Сбоку Журавлев видел его вздернутый нос и часть щеки; по тому, как после его слов щека у него вспухла, а нос сморщился, словно Петр собирался чихнуть, Илья догадался, что тот беззвучно смеется. «Веселый, однако, дружок у Орлова», — уважительно подумал он, переступая следом за ним высокий порог дворницкой.

Во дворе они разделились — Свиридов спешно пошел под окно, расположенное на втором этаже, на случай, если Шемардин вдруг вздумает выпрыгнуть из комнаты, а Журавлев со Ждановым быстро направились к парадному входу бывшего купеческого особняка.

В коридоре, где стены были так давно выкрашены в зеленый цвет, что успели за это время поблекнуть, а в некоторых местах отстала, а то и отвалилась краска, текла своя обыденная жизнь. Распаренные, с подоткнутыми подолами женщины рьяно стирали в обливных и алюминиевых тазах белье, другие суетились у керосинок и керогазов, готовя еду для семьи. Из погнутых закопченных кастрюлек и чугунков валил густой пар, отчего в коридоре воздух стоял влажный, как бывает в общественных банях, остро пахло разваренными субпродуктами. Из конца в конец с невероятным шумом и криками бегали многочисленные ребятишки. Все мальчишки были одеты в облезлые сатиновые трусы, а совсем уж мелкие из них, те и вовсе были без порток. И лишь девочки соблюдали некую порядочность, находясь в сшитых мамами коротких платьицах, но и из-под них все же виднелись белые трусики.

Оперативники пошли длинным коридором, решительно ступая по мыльным пенистым лужам, осторожно обходя занятых делами жителей коммунальной квартиры, раскорячившихся на пути. На них никто не обращал внимания. Только, галдя и толкаясь, за ними увязалась стайка любопытных мальчишек; один даже скакал верхом на коне, оседлав палку с конской головой из фанерки. Он размахивал самодельной кривой саблей и как оглашенный кричал: «Ура-а-а!»

— Цыц, мелюзга! — вполголоса прикрикнул на них Жданов и сердито притопнул ногой. — Вот я вас!

Но его слова отчаянных ребятишек лишь раззадорили, они чуть приотстали, но принялись вызывающе кривляться, всем своим видом изображая свое геройство. Что спросить с глупых малолеток? Тогда Жданов мимоходом обратился к тетке с грудями внушительных размеров, словно в том месте у нее были приставлены два круглых астраханских арбуза.

— Гражданочка, утихомирьте этих охламонов, — свистящим шепотом недовольно сказал он. — Будьте ласковы.

Тетка молча взяла стоявший у стены веник, и этих храбрецов как ветром сдуло. Жданов прыснул, прикрыв ладонью рот.

— Вот стервецы, — негромко обмолвился он, остановившись перед нужной дверью.

За тонкой перегородкой стояла мертвая тишина, оперативники даже подумали, что в комнате никого нет и Свиридов что-то перепутал. Но вдруг до них донесся слабый звук звякнувшей посуды. Жданов осторожно потянул на себя дверь, она оказалась незапертой, и он, сразу же распахнув ее настежь, решительно шагнул в комнату. Журавлев следом.

Из обстановки в крошечном помещении находились лишь самые необходимые предметы: кухонный стол, комод, шкаф для посуды, четыре стула да швейная машинка. Вот, собственно, и вся обстановка. Правда, для красоты на подоконнике в глиняном кашпо еще находилась пышная герань с розовыми цветами.

За накрытым к обеду столом, стоявшим вплотную к стене, на которой висело мутное зеркало в старинной резной оправе из коричневого, потрескавшегося от старости дерева, сидели мужчина с поседевшими висками и еще довольно молодая, но уже битая жизнью женщина. Она смотрела на него с заметным сочувствием, подпирая щеки кулаками. Мужчина в эту минуту как раз поднес к губам стопку, наполненную водкой. Откупоренная бутылка со свернутой серебристой пробкой — «косынкой», как ласково называли ее любители горячительного, — стояла среди тарелок с незамысловатой закуской: нарезанным ломтиками салом, докторской колбасой, банкой консервов, початой буханкой ржаного хлеба, продолговатые кусочки которого лежали аккуратной стопкой в блюдечке с голубой каемкой.

Любовники, или кем они на самом деле доводились друг другу, одновременно обернулись на шум тяжелой поступи двух пар мужских ног, обутых у милиционера в хромовые сапоги, а у гражданского лица в черные ботинки на толстой подошве. На лицах мужчины и женщины отразилось явное недоумение. Рука со стопкой, на миг застывшая возле губ, дрогнула, и мужчина аккуратно поставил ее на стол.

Жданов в два шага стремительно пересек комнату, став чуть сбоку от мужчины, ловя настороженным взглядом каждое его движение. Журавлев с удивлением отметил в его глазах холодный свинцовый блеск. А ведь буквально несколько секунд назад в них мерцали веселые живые огоньки.

— Вы Шемардин? — сурово спросил он.

— Я… А в чем, собственно, дело?

— Вы подозреваетесь в убийстве своей сожительницы гражданки Филатовой Ольги Владимировны…

— Ольги… Владимировны? — упавшим голосом перепросил Шемардин, покачнулся и торопливо ухватился пальцами за край стола, чтобы не упасть. Лицо его стало белее мела, суставы на фалангах больших пальцев начали заметно синеть, даже аккуратно остриженные ногти поменяли цвет. — Как же так? — потерянно спросил он, подбородок у него прыгал, дробно стучали зубы.

— Именно так. Собирайтесь… — приказал Жданов, и по интонации в его голосе всем стало понятно, что с ним лучше не спорить.

Шемардин медленно, как-то заторможено поднялся со стула, беспомощно глядя на женщину. На вид ему можно было дать и пятьдесят лет, и сорок, и даже чуть меньше. А все, наверное, из-за того, что был он довольно упитанным человеком: обозначившийся второй чисто выбритый подбородок мясистыми складками провисал, давя на воротник светлой рубахи. И хоть был он среднего роста, из-за своей полноты казался большим, объемным, с пухлыми, даже на вид мягкими руками с толстыми, как сардельки, пальцами. Под скулой имелся короткий синий шрам, и у него были абсолютно седые виски.

— Руки за спину! — снова приказал Жданов.

С удивительной ловкостью, на которую способны только люди, которые этим занимаются долго время, он защелкнул на его запястьях потертые наручники. За многие годы со дня своего изготовления эти наручники успели побывать на многих кровавых руках самых разных преступников, начиная от мелких воришек и заканчивая жестокими серийными убийцами.

Все это время женщина растерянно переводила испуганный недоуменный взгляд с Шемардина то на Жданова, то на Журавлева, но молчала, как видно от страху лишившись голоса.

— Люся, я не виноват! — как-то обреченно крикнул он женщине, когда его выводили из комнаты.

* * *

Шемардин сидел на массивном табурете, широко расставив полные ноги, скорбно ссутулив спину. На его клетчатой рубахе с короткими рукавами в тех местах, где находились лопатки, виднелись мокрые круги от пота. Уронив тяжелые руки между колен, он как-то бессознательно поочередно потирал свои запястья, освобожденные от наручников, и, кажется, не слышал, что говорил ему Журавлев.

— Да как вы можете меня обвинять?! — в какой-то момент вскричал Шемардин и посмотрел на Журавлева и Жданова глазами, полными боли и отчаяния. Его допрашивали уже больше часа, но он в своем преступлении не сознавался. — Как вы не поймете?! Любил я ее! Любил! Ваши обвинения необоснованны. Не мог я ее убить… — уронил он уже потухшим голосом и снова стал отстраненным.

Журавлев положил ручку на лист протокола допроса, поднялся, обошел стол и присел боком на столешницу перед Шемардиным. Интуиция, выработанная за полтора года службы в уголовном розыске, подсказывала ему, что этот человек не способен на убийство. Но требовались доказательства его непричастности к гибели сожительницы, алиби. А с другой стороны, ревнивые мужчины даже из интеллигентной среды, узнав, что любимая женщина изменяет, в состоянии аффекта убивали не только жену, но и ее любовника.

Журавлев, встретившись с тоскливым взглядом мужчины, с видимым сочувствием попросил:

— Вы не горячитесь, гражданин Шемардин, расскажите нам все по порядку. Чем занимались в день убийства вашей сожительницы, желательно по минутам. Почему сбежали тайком в Елец? Почему поругались с Ольгой Владимировной, чего не поделили? Говорят, из-за измены вроде бы. Это так?

— Нет, не так! — выкрикнул Шемардин, вскинув голову. — Совсем не так! Точнее, отчасти так. Жили мы с Ольгой не сказать чтобы душа в душу, но… хорошо. Она женщина хороша… да хорошая. Но в последнее время в наших отношениях с ней что-то разладилось. Она стала как-то отдаляться… Позже домой возвращаться… Стал я ее подозревать… в изменах.

По выражению лица мужчины было заметно, что эти слова даются ему с большим напряжением, с невыносимой болью. Чуть помолчав, он принялся через силу, тяжко вздыхая и морщась, рассказывать дальше:

— Не скажу, что она меня изначально сильно любила, но и не выказывала ко мне какой-либо открытой неприязни… Даже в чем-то жалела, всегда готова была оказать любую услугу… любого характера. Она была… как это сказать… неудержима. Вы понимаете, о чем я?

Журавлев опять кивнул, чувствуя, как его щеки от столь откровенного признания начали гореть, пунцовея на глазах не только Шемардина, но и Жданова. Даже мочки ушей у него покраснели.

— Это-то меня в ней и пугало. Потому мы и поскандалили… Впрочем, мы уже не раз с ней скандалили на этой почве… Ну, то есть что она задерживается с работы, непонятно с кем и где проводя время…

— И тогда вы решили за ней проследить? — аккуратно намекнул Журавлев, не спуская с лица задержанного испытующего взгляда.

— Ну что вы! Как такое возможно! За кого вы меня принимаете?! — сейчас же возмутился Шемардин и порывисто выставил перед собой ладони с растопыренными пальцами, как бы защищаясь от обличающих его несправедливых слов. — У меня и в мыслях такого не возникло! Я, конечно, сильно переживал… даже стал после работы немного э-э… злоупотреблять алкоголем. Да!.. — неожиданно воскликнул он и подскочил на табурете, словно ужаленный ядовитой гадюкой. — В тот день, когда вы говорите, произошло убийство, мы как раз с дворником Поликарпом выпивали у него в дворницкой. Можете у него спросить…

— Спросим, — заверил подозреваемого Журавлев и со значительным видом взглянул на Петра Жданова, мол, а мужик-то, похоже, не врет. Тот в ответ пожал плечами, давая понять, что пока рано с полной уверенностью о чем-либо говорить.

— В тот день я в неважном настроении возвращался с работы, — спеша и сбиваясь, зачастил Шемардин, необыкновенно оживившись оттого, что вдруг вспомнил, чем он был занят в тот злополучный день, когда убили его сожительницу, крепко уцепившись за эту мысль, как цепляется утопающий человек за соломинку, надеясь на чудо. — Домой мне не хотелось возвращаться… хотя и было уже довольно поздно. В это время мы обычно в квартире зажигаем свет, но его тогда не было. Темные окна на меня подействовали гнетуще, и я, увидев сидящего на пороге Поликарпа, свернул к нему. Он, конечно, этому делу обрадовался, кое-какую закуску на стол собрал… Долго мы с ним про жизнь разговаривали… Я что-то перед ним разоткровенничался, поделился наболевшим… А он… Ну, что он? Посочувствовал, само собой, да и, вы не поверите, предложил на время куда-нибудь уехать… Мол, пускай баба одна поживет, сразу охолонет… без помощи-то. Вернулся я от него домой да и думаю, а что, если и взаправду уехать временно… Собрал свои вещи и…

— …уехали к Люсе, к своей любовнице, с которой познакомились в командировке. Даже задержались из-за нее.

— Вы и об этом знаете? — удивился Шемардин. — Только Люся мне не любовница, а троюродная сестра по матушке. Во время войны в Елец попала, когда наши партизаны освободили их из поезда… В Германию их на работы увозили… Она мне еще в прошлый раз предлагала приехать и пожить у нее… Да и вообще… — Мужчина тяжело вздохнул, покусал губы и сказал такое, чем в свою очередь удивил допрашивающих его милиционеров: — А может, у моей Оли настоящая любовь к тому человеку вспыхнула? Так чего же ей мешать? Пускай живут. Мне только свою дочь Верочку жалко… Но я бы ее все равно не бросил, приезжал бы… А кстати, что с Верочкой? Где моя дочь?..

— Не волнуйтесь, все узнаете в свое время, — не стал огорчать Шемардина Журавлев, который, собственно, и сам терялся в догадках, куда могла пропасть девочка, и, чтобы отвлечь любящего папашу от мыслей о дочери, с ехидцей полюбопытствовал: — Скажите мне, Шемардин, а почему вы с чемоданами не прошли через двор, когда уезжали, а, как вор, крались через кусты бузины? Какая была на это причина?

— С Ольгой боялся встретиться, — честно признался он. — Думал, начнутся неприятные разговоры, то да се… Да и не хотел, чтобы соседи меня видели. Вот, скажут, девку бабе заделал, а сам смотался как… последний подлец. Ну и опять я надеялся на то, что моя Оля образумится, я и вернусь. В командировке, мол, долго находился. Чего людей-то потешать своим отъездом?

Журавлев и в этом с ним молча согласился, слез со стола, прошелся взад-вперед по комнате, сунув руки в карманы галифе. Нащупав в кармане пачку папирос «Норд», не торопясь закурил. Заводской табак на вкус был приятен, хотя и с горчинкой. Выпуская дым одновременно через ноздри и рот, несколько раз подряд глубоко затянулся. Потом резко вернулся к столу и загасил окурок, размазав его желтым прокуренным большим пальцем о толстостенную стеклянную пепельницу. Подавшись всем корпусом к задержанному, быстро спросил, не сводя с него прищуренного взгляда:

— А вот скажите мне, Шемардин, золотое кольцо ваша сожительница носила?

— Носила. Только я его не дарил… — замотал он отрицательно головой. — У Ольги кольцо осталось еще от первого мужа. Она никогда его не снимала, носила как память о нем. Вы, наверное, уже знаете, что ее первый муж без вести пропал на фронте? Я не вдавался в подробности, любила ли она его или нет… Это ее личное дело. Война многих забрала.

— Котенка куда дели, которого вы как-то подобрали? — неожиданно задал Журавлев давно интересующий его вопрос, впрочем к делу не относящийся.

— Вы и про котенка знаете, — хмыкнул Шемардин. — Ольга не разрешила его дома держать, сказала, что Верочка от него может заразу подхватить. Ну и… я обратно его отнес… Наверное, кто-нибудь подобрал. А вам он зачем? — спросил Шемардин, впервые проявив с начала допроса хоть какой-то интерес. — Животных любите?

— Была у меня в детстве дворняжка… Жучкой звали, — не стал скрывать Журавлев. — Какой-то гад ее отравил… Посидите пока в КПЗ, пока мы не проверим ваши показания… — неожиданно резко сменил он тему разговора. — А там видно будет.

— Да я разве не понимаю, — пробормотал Шемардин, поднимаясь с табурета. — Только вы уж, пожалуйста, не затягивайте с проверкой… А то Люся и вправду подумает, что я убил свою сожительницу… — Голос у него дрогнул, плотно сжатые губы затряслись, словно он сосал леденец.

Когда милиционер из конвоя увел Шемардина, Журавлев немедленно связался по телефону с Орловым и слово в слово передал весь разговор задержанного, подкрепляя свои доводы и выводы вычитками из протокола допроса. В этот же день тамбовские оперативники разыскали дворника Поликарпа, допросили. Разногласия в их показаниях не было, не считая некоторых мелочей, которые всегда случаются, когда два человека смотрят на одно и то же событие, но с разных точек зрения. Подозрения это нисколько не вызвало ни у следователя, ни у тем более Орлова. Также был произведен обыск по месту жительства гражданина Шемардина в коммунальной комнате его троюродной сестры Люси. Что тоже не дало никаких результатов: исчезнувшее с пальца жертвы золотое кольцо не было обнаружено.

— Журавлев, возьми с Шемардина подписку о невыезде и возвращайся. Да!.. Не забудь его из КПЗ выпустить, — не упустил Орлов момента подколоть товарища, прежде чем положить трубку. По его оживленному голосу было ясно, что Клим вполне удовлетворен результатом командировки, вследствие которой версия о том, что убийцей Филатовой Ольги Владимировны является ее сожитель, исключена за явными доказательствами в его пользу.