В Тамбов Журавлев прибыл ранним утром. На мокром перроне блестели многочисленные лужи. На зеркальной их поверхности отражались плывущие в небе курчавые облака, ослепляя глаза, скакали солнечные зайчики. Это недавно здесь успела побывать автополивалка.
Те из пассажиров, кому посчастливилось сегодня вернуться в родной город, шли не спеша, наслаждаясь обнадеживающим теплым днем, те, кому предстояло ехать, бежали к своим вагонам с чемоданами и узлами. «Суета, а приятная», — отметил про себя Журавлев, жмурясь на солнце, с интересом поглядывая по сторонам. От всего, что происходило вокруг, у него создавалось впечатление, как будто он отсутствовал в городе долгое время.
Выйдя на привокзальную площадь, Илья увидел принадлежащий милиции автобус и стоявшего рядом с ним Заболотнова. Водитель стоял в расслабленной позе, привалившись спиной к крылу, скрестив ноги в начищенных до блеска сапогах и с беззаботным видом покуривал. «Меня, что ль, встречает?» — мелькнула у Журавлева приятная мысль, и его осунувшееся за время кратковременной, но довольно напряженной командировки небритое лицо непроизвольно расплылось в довольной улыбке. Он направился в ту сторону.
— Кого ждем? — подходя, спросил он у Заболотнова, сдерживая улыбку, не показывая виду, что догадался, для кого предназначен транспорт.
И каково же было его разочарование, когда Иван, окинув его равнодушным взглядом, без слов говорившим: «Ты-то откуда здесь взялся?», вдруг степенно ответил:
— Ожидаю важную персону из Москвы. Орлов сказал, чтобы одна нога здесь, другая там. В противном случае обещал выговор с занесением в личное дело. И что за цаца эта московская, могла бы и сама добраться. Ничего бы с ней не случилось. Тьфу, — сплюнул он с отвращением на цигарку, бросил ее под ноги и растер подошвой.
И вдруг в один миг преобразившись, громко захохотал, чего Журавлев от несмешливого, серьезного Заболотнова никак не ожидал. Всхлипывая от судорожного смеха, тот стал невнятно говорить, словно сквозь зубы проталкивал непережеванную пшенную кашу:
— Как я тебя поймал? Признайся, поймал? Ты и вправду поверил, что я за московским гостем приехал. Ага, жди, за тобой Орлов послал! Доставь мне его, говорит, живого или мертвого! Поехали, господин целовальник!
В салоне он вынул откуда-то сбоку своего сиденья что-то бережно завернутое в чистое, хотя и не первой свежести полотенце, не оборачиваясь, протянул через плечо.
— Закуси, а то, наверное, уже проголодался.
Журавлев, заинтересованный содержимым свертка, развернул. Внутри был еще теплый пирожок. Теперь уже безудержно хохотал он.
— Ты чего? — не понял его веселья Заболотнов и заерзал на сиденье.
— Приедем — узнаешь, — загадочно отреагировал на его вопрос Илья, с удовольствием уплетая вкусный пирожок. Думать о том, что товарищи о нем заботятся, было приятно.
В отделе Журавлев сразу прошел к столу Орлова, который отсутствовал, развязал тесемки вещевого мешка, вынул из него большой газетный пакет. Под разговоры и смех коллег он ловко развернул несколько слоев газеты «Правда» и вывалил на столешницу обсыпанные сахарной пудрой плюшки.
— Налетай, братва! Нюра постаралась. Такая же-е-енщина… слаще этих плюшек.
— Неужели, успел отведать? — замер с разинутым ртом Васек Федоров, держа плюшку у губ. — Или только за бочок укусил?
— Такую не сразу прокусишь! — засмеялся Журавлев. — Габариты не дозволяют. Обши-и-ирная. — Он раскинул руки, словно хотел обхватить невидимый ствол могучего дуба. — Без преувеличения… вот такого размера.
— Это все равно как десять Федоровых в сноп связать, — промурчал Капитоныч, с аппетитом двигая челюстями. Губы у него лоснились от масла.
Илья окинул оценивающим взглядом низкорослую худощавую фигуру Васька, обтер ладонью свои губы, со смехом ответил:
— Пожалуй, и поболее будет… Сказала, это подарок от елецких коллег тамбовским оперативникам. И еще попросила не жалеть живота своего в искоренении преступников.
— В этом она может даже не сомневаться, — заверил Заболотнов, протягивая руку за второй плюшкой.
С оперативки вернулся Орлов. Он пожал руку Журавлеву, одобрительно похлопал его по плечу и, указав глазами на заваленный плюшками стол, с ухмылкой сказал:
— Я смотрю, ты время там даром не терял.
Клим взял плюшку, щеря крепкие зубы, разом откусил едва ли не половину. Блаженно закатывая глаза, как и давеча Капитоныч, замурчал. В этот момент он был похож на мартовского кота. А через минуту отозвался добрым словом о стряпухе, которую Илье необходимо было привезти с собой. На его слова оперативники значительно переглянулись и захохотали так, что в отдел заглянул проходивший мимо сержант Никитин из ОРУД.
— И чего ржут как жеребцы? — с недоумением пробормотал он и, увидев на столе плюшки, сглотнул вдруг набежавшую слюну и аккуратно прикрыл дверь, чтобы не расстраиваться еще больше.
Когда с плюшками управились, Орлов, посерьезнев, скомкал газету и точным броском отправил ее в урну.
— Позубоскалили, и хватит. Делу время, потехе час, — сказал он, усаживаясь за стол. Увидев остатки сахарной пудры, Клим ладонью бесцеремонно смахнул их на пол.
Оперативники заняли свои места, наступила гробовая тишина, от которой после шумного веселья в ушах стоял тонкий звон, как будто они находились за городом на раскаленном от жары лугу, где пели невидимые в траве сверчки.
Орлов исподлобья, поочередно задерживая пристальный взгляд на каждом, оглядел товарищей, чуть помолчал, как видно собираясь с мыслями, начал медленно говорить:
— От чего мы ушли, к тому и пришли. Следует снова начинать с госпиталя. Найти человека, с которым Филатова встречалась… Если она на самом деле встречалась, а это не ревнивые фантазии ее сожителя. Это прояснит многое… Давайте еще раз подумаем, каковы вероятные мотивы ее изнасилования и убийства… Понятное дело, что в живых ее оставить после того, что над ней совершили, ее не могли. А может, наоборот, она кому-то мешала, и ее за это убили. А изнасиловали для того, чтобы нас направить по ложному следу. Что это, месть? Не исключено. Если взять версию, что Филатову убил бандит, то он обязательно взял бы не только золотое кольцо, но и серебряные серьги. Они никогда не откажутся от того, что представляет для них хоть какую-то ценность… Золото и серебро всегда можно сбыть спекулянтам. Но исключать того, что этим насильником и убийцей был бандит, не стоит.
— Клим, уркаган мог золото прихватить из-за того, чтобы потом смастерить себе из кольца золотую фиксу, — подал голос Федоров. — Для них это кураж такой…
— Я и говорю, что исключать бандитов не стоит, — перебил Васька Орлов. — Поэтому необходимо разрабатывать одновременно все версии… Поймем мотив преступления, раскроем дело. Значица так… Сейчас мы с Журавлевым направляемся в госпиталь, а Федоров и Капитоныч с Заболотновым едут в Покрово-Пригородное и в Покрово-Марфино, пошукают там насчет всяких слухов по поводу изнасилования, убийства… На месте определятся… Ну и так далее. Нас высадите у госпиталя… Всем все понятно?.. А раз понятно, то по коням. — Он звучно прихлопнул ладонью по столу, как бы поставив завершающую точку, и порывисто поднялся.
В госпитале оперативники провели больше трех часов, расспросили едва ли не каждого сотрудника из числа медицинского персонала, даже имели непродолжительную беседу с пожилым, туговатым на ухо дворником, но все они лишь пожимали плечами, когда слышали про Ольгиного кавалера. Мужики, те реагировали на такие новости с деланым равнодушием, может, и завидуя в душе человеку, которому посчастливилось окрутить симпатичную медсестру; женщины же изумленно вскидывали брови, выражая всем своим видом, что Филатова, оказывается, была еще та штучка, а всегда прикидывалась невинной овечкой.
Даже старшая по отделению Надежда Капитоновна ничего нового вспомнить так и не смогла, хотя и честно пыталась оказать посильную помощь уголовному розыску. Она старательно морщила лоб, терла виски кончиками пальцев, но все было напрасно: может, она действительно ничего не знала, а может, уже сказывалась неумолимо надвигавшаяся старость, когда незначительные мелочи выпадают из памяти. Единственное, что пришло ей на ум, и то уже после того, как офицеры покинули ее кабинет, — это то, что ныне покойная Филатова после операций частенько выходила в коридор покурить с Зиночкой. Девятнадцатилетняя девушка после медицинских кратковременных курсов у нее стажировалась на операционную медсестру, которых в госпитале всегда крайне не хватало. Может, она что-то могла сказать.
Все это им и поведала Надежда Капитоновна, которая вдруг опомнилась и заторопилась следом за ушедшими оперативниками. Ей очень повезло, что они задержались, встретившись в коридоре со старой знакомой Ильи Ириной, недавно спасенной им от ночных грабителей.
— Где же нам найти эту Зиночку? — заметно оживился Орлов.
— Сегодня у нее выходной, а где проживает — сказать не могу.
— Я знаю, — напомнила о себе Ирина, выпавшая из разговора при появлении Надежды Капитоновны. — На Пирогова пятьдесят три. Мы…
— Поехали, — заторопил Орлов, ухватил Илью за рукав гимнастерки и нетерпеливо потянул за собой, не удосужившись даже поблагодарить женщин.
Транспорта на улице видно не было, и они, сокращая дорогу, ходко двинулись знакомыми дворами. Нужная улица находилась на расстоянии километров пяти от госпиталя, и они рассчитывали за час добраться до дома Зиночки. А так как оперативники шагали быстро, намеренно сворачивали в тихие закоулки и переулки, где из живых существ бродили лишь куры во главе с изрядно потрепанными драчливыми петухами да барахтались в пыли, избавляясь от кусачих блох, дворняжки с грязной свалявшейся шерстью, Орлов с Журавлевым сэкономили четверть часа.
— Есть еще порох в пороховницах, — самодовольно заявил Орлов, взглянув на трофейные часы, и закрутил по сторонам головой, выискивая на домах номера. — Черт! — выругался он, не обнаружив таблички. Потом со знанием дела взмахом руки указал направление вдоль длинной, заросшей отцветшей сиренью кривой улочки: — Нам туда.
Шагов через сто они действительно увидели на старом с покосившимися стенами деревянном доме облезлую табличку, где все же можно было разобрать тусклую, с отставшей черной краской цифру 213. Дальше они шли уже целенаправленно, вслух отсчитывая отсутствующие номера на домах. Когда их взгляды уперлись в небольшой ухоженный домик с резными наличниками, аккуратно огороженный свежим частоколом из молодого осинника, они одновременно воскликнули:
— Пятьдесят три!..
В палисаднике копалась с тяпкой в руках согбенная старуха, живописно разодетая в темную коричневую юбку и выцветшую голубую кофточку. Из-под светлого платка у нее выбивалась жиденькая прядь седых волос. Старуха равномерно взмахивала темными жилистыми руками, медленно двигая утопающими в рыхлой земле босыми ступнями жилистых ног. Орлов и Журавлев остановились у калитки, запертой на металлический ржавый обруч, накинутый на столб.
— Гражданочка! — окликнул ее Орлов. — Слышите, гражданочка! Здесь проживает Зинаида… Тимохина?
Старуха с трудом распрямила спину, из-под ладони поглядела на пришедших, испытующе сверля их колючими живыми глазами, потом обернулась в сторону дома и зычным, совсем не подходящим ее возрасту голосом позвала:
— Зинка! А, Зинка! Тут к табе ахфицеры пожаловали. Небось опять чего-нибудь набедокурила, анчутка ты этакая? Слышишь, что ль?
Окно в доме распахнулось, высунулось курносое, густо усыпанное веснушками улыбчивое лицо девушки. Встряхнув пышными русыми кудряшками, спадавшими на ее узкие плечи, она звонко закричала:
— Иду-у!
Голова исчезла, и вскоре в дверях показалась сама Зинка. При одном взгляде на ее плотно сбитую фигуру, Журавлев с удовольствием про себя отметил, что с таких вот спортивного телосложения девушек и лепят скульптуры «Девушка с веслом», «Рабочий и колхозница», «Балерина с серпом и молотом» и другие. Зинка быстро сбежала по скрипучим ступенькам порога и летящей походкой в своем коротком цветастом платьице направилась к калитке, где стояли, поджидая ее, оперативники.
— Чем могу быть полезна? — осведомилась она, с интересом поглядывая желтыми блестящими глазами то на Орлова, то на Журавлева.
— Присядем на скамейку, — предложил Орлов.
Только они разместились на примыкавшей к ограде скамейке, сделанной из березовых жердей, как старуха медленными шажками подошла с той стороны ближе и, делая вид, что занята своими делами, напрягла слух, деловито подвернув край платка за ухо.
— Зинаида, — начал официальным тоном говорить Орлов, чтобы сразу же настроить смешливую девушку на серьезный лад, — убита ваша наставница Филатова Ольга Владимировна…
— Ой! — вскрикнула Зинка и округлила свои и без того огромные глаза, которые тотчас напитались влагой, и слезы сами собой покатились по ее румяным щекам.
О том, что Филатова еще и была при этом изнасилована, Орлов преднамеренно скрыл, чтобы еще больше не травмировать в общем-то добрую, хорошую девушку.
— Сейчас мы расследуем это жестокое преступление, и нам хотелось бы знать, был ли у нее на стороне мужчина? Не делилась она с вами… некими подробностями? Или в разговоре не упоминала какое-то… мужское имя?
— Да что вы говорите, какой мужчина! — искренне удивилась девушка, всплеснув руками. — Она очень уважительно отзывалась о своем Шемардине. Ольга Владимировна так его и звала по фамилии. Даже дома. Да какие у нас в госпитале могут быть мужики?.. Одни раненые пациенты да инвалиды. Нет, не было у нее мужчины, кроме ее Шемардина.
— А вы все же попробуйте вспомнить, может, она как-то проговаривалась по поводу мужской части пациентов или докторов, кого-то конкретно упоминала… — хотя и мягко, но настойчиво уговаривал Орлов.
Зинаида шмыгнула носом, вытерла ладонью слезы и закатила желтые, как у кошки, зрачки, пытаясь что-нибудь вспомнить.
— Был там у нас один молодой мужчина… Даже скорее неженатый парень… — наконец заговорила она, хмуря брови, болезненно морща личико. — На мине он подорвался. Лицо у него… — Девушка содрогнулась, видно мысленно представив это обгорелое лицо с одним глазом, — точнее, правая сторона была похожа на черную кожуру спекшейся картошки. А он молодой, у него и любимая девушка в деревне была… ждала его… А куда ему в таком виде ехать? Страх господень… Да и рука тоже одна не работала… И без ноги… Так вот он ночью вышел во двор госпиталя и пытался на полотенце повеситься… Ольга Владимировна случайно его увидела, покурить вышла… Она его из петли и вытащила. Вот за ним она после того случая и следила крепко… Это был единственный человек, к которому она чувствами прониклась. Нет, вы не подумайте, у нее с ним ничего не было, только жалость… Она и к другим пациентам хорошо, по-доброму относилась, а он для нее стал как родное дитя… А больше я что-то и не припомню, чтобы она с кем-то возилась так…
— А сейчас где он… тот мужчина? — спросил Журавлев.
— А уехал он… Выписался из госпиталя и домой к себе в деревню уехал.
— Вы уверены, что он уехал?
— А где ж ему быть? — удивилась девушка и недоуменно захлопала ресницами. — Перед отъездом он даже Ольге Владимировне скромный букетик полевых цветов подарил… Кого-то из водителей скорой попросил набрать в поле… Не повезло парню. — Она качнула головой, всхлипнула. — Вот что война наделала… Сколько несчастных людей после нее стало…
— А имя вы того парня не помните? — поинтересовался Журавлев, сбоку заглядывая в ее печальное лицо.
— Почему же, помню. Красивое имя… Лука.
— Как? — одновременно переспросили, подавшись к ней, Журавлев с Орловым.
— Лука, — ответила со вздохом девушка и мечтательно повторила: — Лука. — И вдруг, как будто что-то почувствовала, внимательно посмотрела вначале на одного, потом на другого. — Вы его что ж, знаете?
Но отвечать оперативникам не пришлось, потому что в эту минуту старуха подала из-за ограды свой недовольный голос:
— Зинка, хватит лясы точить. Иди лучше бабке помоги, а то опять усвистишь куда-нибудь. А я тут одна путлехайся.
— Иду, бабань, — не оборачиваясь, охотно отозвалась девушка, поднимаясь со скамейки. И прежде чем уйти, наскоро пояснила, бросая предупредительные взгляды через ограду: — Она у меня одна осталась… Всю нашу деревню немцы сожгли, кто пытался убежать, расстреляли. В Брянской области это было, я чудом вот выжила… К бабушке, отцовой матери, приехала… Больше мне податься некуда. До свидания.
Девушка скрылась за калиткой. Вскоре до оперативников донесся приглушенный голос старухи, распекавшей внучку за то, что она распускает сплетни, за которые органы ведь и привлечь могут, и как ей тогда одной-то существовать на белом свете…
В это время через улочку проезжал какой-то бородатый и косматый мужик в телеге, одетый в старенький пиджачок с заплатами. Он сидел боком, свесив ноги на одну сторону, и, держа вожжи в опущенных на колени заскорузлых руках, поминутно понукал муругую лошадку, звучно шлепая губами. Лошадка и без того шагала ходко, и возница свои обязанности скорее исполнял для вида. Колеса со скрипом проворачивались в горячем сухом песке, деревянные потрескавшиеся ступицы были в масляных потеках, источали острый запах солидола.
Орлов проворно поднялся со скамейки, хлопнул Журавлева по плечу и заторопился наперерез подводе.
— Стой, стой! — еще издали закричал он, суматошно взмахивая одной рукой. — Стой, тебе говорят!
Жмуря против солнца морщинистые веки своих обесцвеченных от старости глаз, старик внимательно вгляделся в силуэт человека, затем натянул вожжи, повалившись на бок. Лошадь остановилась. Перестали скрипеть колеса.
— Аль чего случилось? — осведомился он, с тревогой поглядывая на подходивших людей в милицейской форме.
— Пока еще ничего не случилось, но вскоре может произойти непоправимая трагедия, — отвечал замысловато Орлов, самовольно усаживаясь в телегу. — Гони, отец, на Петропавловское кладбище. Время не терпит.
— Дык… мне это самое… туда не надоть, — ошалело вылупил глаза старик и обескураженно поскреб черными ногтями голову. — Дык… мне еще пожить охота. — В его живых зрачках, утонувших в глубине глазных впадин, обросших лохматыми бровями, заиграли веселые огоньки.
Орлов одобрительно кивнул:
— Шутник ты, погляжу. Это хорошо. У нас, отец, дело государственной важности, которое требует незамедлительно прибыть на территорию означенного кладбища.
— Я нешто не понимаю, — не стал артачиться старик и со словами «но, милая» дернул вожжи. Потом нащупал сбоку в соломе кнутовище, взмахнул им, громко крикнул: — Поберегись!
Над головами оперативников со свистом рассекая плотный июльский воздух, пролетел плетенный из веревки коротенький кнут, оборудованный на кончике тонкой косичкой из конского хвоста гнедой масти. Лошадь с места рванула с такой прытью, что пришлось упереться в днище рукой, чтобы не свалиться с телеги. Хозяйственный старик временами переводил колхозную лошадь с карьера на рысь, а то и на шаг. Всю дорогу словоохотливый возница рассказывал про новую жизнь, которая вскоре настанет. И только когда телега въехала на мостовую и за тряской, шумной ездой слов стало не разобрать, он замолчал.
— Спасибо, отец, — от души поблагодарил Орлов, когда они добрались до кладбища. Он вынул из кармана початую пачку папирос «Норд», протянул старику: — Все, чем могу отблагодарить…
Старик долгим взглядом проводил удалявшиеся фигуры милиционеров. Давая передохнуть лошади, не спеша размял папиросу заскорузлыми пальцами, понюхал табак, закурил. Оперативники скрылись за кладбищенскими кустами, возница еще какое-то время посидел, задумавшись, свесив косматую голову на грудь, докурил папиросу, замял окурок в пальцах и медленно поехал в Покрово-Марфино, где жил со своей старухой. С фронта у него не вернулись четверо сыновей…
В густой тени деревьев было прохладно, а в тех местах, где кучерявились буйные заросли смешанных с травами сорняков, на листьях которых еще сохранились капельки утренней росы, было даже зябко. На кладбище стояла гнетущая тишина, и это несмотря на то, что все время кричали грачи. Эта непонятная жуткая тишина сопровождала шедших по дорожке оперативников до самой церквушки. Здесь уже было чуточку оживленнее, сидели на скамейке несколько богомольных старух, о чем-то вполголоса мирно беседовали, вытирая платочками уголки сморщенных бесцветных губ. Занятые собой, они не обратили ни малейшего внимания на двух мужчин в милицейской форме.
Заметив одноногого инвалида, сидевшего в глубине сарая на табурете и что-то вырезавшего ножом из липовой чурки, Журавлев толкнул плечом Орлова и молча кивнул в ту сторону. Не проронив ни единого слова, Орлов послушно повернул к сараю.
Неожиданно увидев перед собой знакомых милиционеров, инвалид непроизвольно вздрогнул, острое лезвие самодельного ножа соскользнуло, чиркнув по кончику указательного пальца. Быстро сунув порезанный палец в рот, он стал его сосать, чтобы остановить кровь. Чисто мальчишеские его действия, которые в детстве не раз проделывал и сам Журавлев, невольно расположили подозреваемого к себе. Угрюмо поглядывая из-под насупленных бровей уцелевшим глазом, Лука замер в ожидании, гадая, что скажут незваные визитеры.
— Ну, здравствуй, Лука… не знаю, как тебя там по батюшке… — начал говорить Орлов, делая вид, что они просто заглянули к нему, проходя мимо. — Все трудишься на благо… религии?.. — Он подбородком указал через свое плечо в сторону кладбищенской церкви. — Сам-то откуда? Чего домой-то не едешь? Родители-то, наверное, заждались тебя? Оно хотя ты и инвалид, но живой все-таки. Чего в чужих краях обитать? Неужели по родителям не соскучился? Наверное, и любимая девушка имеется? А может, и семья есть?
Парень вынул изо рта влажный от слюны палец, взглянул на переставший кровоточить порез и с глухим раздражением спросил:
— А чего это вы вдруг моей семьей заинтересовались?
— Так я же и говорю, что тебя небось дома заждались…
— Да кому я такой нужен в деревне, — чуть помолчав, с заметными тоскливыми интонациями ответил Лука и указательным пальцем нарисовал перед своим лицом неровный круг. — Нет меня, только одна видимость осталась. — Избоченившись, он пошевелил культей ноги.
Странно было видеть, как его обрубок с подвернутой и заправленной за пояс штаниной галифе поднялся и опал, словно он жил сам по себе.
— Кому в деревне нужен лишний рот… Не-е-ет, я лучше здесь поживу… среди богомольных старушек. А потом как бог даст… Отжил я, видать, свое на белом свете.
— Рано ты себя хоронишь, — не выдержал Журавлев и осторожно задал наводящий вопрос, не сводя с Луки испытующего взгляда, стараясь уловить реакцию на свои слова: — А как же любимая девушка?
— А на черта я ей нужен такой?! — ухмыльнулся одной стороной своего обезображенного лица Лука. — Получше себе жениха найдет.
Его улыбка была похожа на звериный оскал, и Журавлеву стало не по себе, он отвел глаза в сторону. Внезапно парень практически без замаха со злостью метнул остро отточенный нож в стену напротив. С шорохом кувыркаясь в теплой и затхлой полутьме сарая, лезвие с упругим стуком воткнулось в стояк.
— Разведка? — мигом спросил Орлов, с изумлением отметив его искусное владение ножом.
Лука молча кивнул, хмуро разглядывая правую культю руки с отсутствующими на ней четырьмя пальцами, затянувшуюся розовой кожицей. В какой-то момент глаза его потеплели. Журавлев с Орловым проследили за его взглядом и увидели трехшерстного котенка. Он с улицы вошел в дровяной сарай, нерешительно замер, заметив чужих людей, потом негромко мяукнул и медленно, мягко ступая лапами по земляному полу, направился в их сторону. Подойдя к Луке, котенок потерся о его сапог и снизу вверх заглянул ему в глаза, задрав умильную мордочку.
— Проголодался, зверь? — на удивление ласково спросил парень, потрепал котенка по холке, затем протянул руку и откинул крышку сундучка. Судя по свежеструганым дощечкам, смастерил он его сам. Достал оттуда кусочек желтого прошлогоднего сала и кинул коту под нос. Тот тщательно его обнюхал, повалял, потом зажал между лап и принялся с грозным урчанием есть.
— Откуда такая зверина? — как бы между делом поинтересовался Орлов.
— Подобрал, — не поднимая головы, ответил Лука.
— А мы, грешным делом, подумали, что Ольга Владимировна подарила, — все тем же обыденным голосом, в тон Орлову, произнес Журавлев и невольно отшатнулся, потому что Лука такими глазами взглянул на него, что было похоже на то, что он сию минуту кинется драться. Тело одноногого инвалида напряглось, пальцы здоровой левой руки сжались в кулак, даже правая культя шевельнулась, очевидно, он и ее по старой привычке пытался сжать. И вдруг он расслабился, плечи опустились, пальцы разжались, и рука бессильно упала на колено.
— Я знал, что рано или поздно вы за мной придете, — сказал он тусклым, каким-то неживым голосом, как будто за эту минуту он уже свыкся с тем, что ему, как насильнику и убийце, уготована высшая мера наказания — расстрел.
— Что ж тогда не уехал? — спросил Журавлев, несколько удивленный его ответом.
— А зачем? — в свою очередь спросил он удрученно.