Из-за буйного характера задержанного Пуляню поместили в КПЗ, располагавшуюся в подвале управления. Но и там гражданин Морозов Леонид Борисович, коим он являлся на самом деле по поселенному списку, не мог смириться со своей незавидной участью заключенного. Новое его состояние, которое из вольного человека вдруг в одно мгновение превратило его в человека подневольного, запертого в одиночной камере, подействовало на него как красная тряпка на быка. К тому же мало того что его теперь окружали тесные каменные стены, так у него еще и отобрали его девочку, его кровиночку. Веру он называл то своей дочерью, то своей сестрой, умершей в пятилетнем возрасте, когда ему самому было всего лишь три годика. Очевидно, в больной его памяти этот случай и запечатлелся на всю его оставшуюся жизнь.
Глубоко несчастный Пуляня в ярости бил ногами и кулаками в металлическую дверь, требовал вернуть его «кровиночку»; и только когда основательно обессилел, упал на пол и провалялся на холодном цементном полу в забытьи до утра. Всю ночь Пуляня громко вскрикивал во сне, горько плакал и скрежетал зубами.
Время от времени дежурный по КПЗ подходил к двери, приоткрывал глазок и долго с невольным состраданием смотрел на беспокойного заключенного. В желтом блеклом свете слабой лампочки, забранной решеткой, слабоумный Пуляня выглядел несчастным большим ребенком, свернувшимся калачиком на полу.
— Орлов, у меня от этого сумасшедшего голова болит. Многих я здесь повидал, но та-а-акого… Не приведи господи никому, — пожаловался он майору, когда Клим в сопровождении Журавлева и Капитоныча утром явились на допрос.
После вчерашнего противостояния со своенравным Пуляней, помня о том, сколько пришлось им претерпеть при его задержании, очередной допрос оперативники решили проводить в камере, где буйному мужику разгуляться будет негде. Капитоныча же Орлов прихватил с собой как человека в довольно почтенном возрасте, умудренного жизненным опытом, надеясь, что ему удастся разговорить гражданина Морозова Леонида Борисовича без лишних, никому не нужных эксцессов.
— А это чтоб жизнь тебе медом не казалась, — с ухмылкой ответил дежурному Орлов, намекнув на стоявшую у него на столе алюминиевую кружку с не просто голым кипятком, а с заваренным настоящим грузинским чаем. И на два даже на вид аппетитных сдобных сухаря, лежавших рядом. — Давай, открывай свою тюрьму народов.
— Тоже скажешь, — нахмурился дежурный, заметно обидевшись: то ли ему не понравилось замечание насчет его чаепития, которое он, между прочим, имеет полное право делать, заступив на целые сутки, то ли за то, что Клим обозвал КПЗ нелестным словом, которое имело отношение только к царским тюрьмам.
В замке громко проскрежетал ключ. Его угрожающий звук отозвался в затуманенном мозгу Пуляни близкой опасностью; узник, охваченный паникой, вскочил. Увидев вошедших оперативников, которые вчера его и упекли в этот каменный мешок, желтоватые белки у него стали заметно наливаться кровью.
Орлов предупредительно положил ладонь на потертую кобуру. От столь откровенного жеста Пуляня непроизвольно отступил назад, прижался спиной к стене, в его глазах плеснулся страх. Пальцы у него нервно сжимались и разжимались.
— Садись. — Орлов кивнул на шконку. — Разговор будет.
Не сводя взгляда с его руки, Пуляня на удивление послушно присел на край шконки, кадык у него дрогнул, переместившись вверх-вниз под дряблой кожей. Опущенные вниз руки безвольно повисли, словно плети.
— Откуда в твоем доме появилась девочка? — спросил Орлов, не двигаясь с места, чтобы еще больше не пугать слабого умом мужчину.
От перенесенного ужаса Верочка не могла разговаривать. Ждать же, когда к ней вернется речь, времени не было. Ее отцу, гражданину Шемардину Иннокентию Степановичу, сообщили о том, что его дочь нашлась, но пока Веру временно поместили в областной дом ребенка.
— Моя девочка, — глухо ответил Пуляня с дрожащим подбородком.
— Твоя, твоя! — успокоил его Капитоныч и добродушно улыбнулся. — Конечно, твоя. А как ты с ней… встретился?
Мужчина пошевелился, в его глазах появилась капелька здорового разумного проблеска.
— Я шел, а она стояла… Одна… посреди луга…
— Какого луга? — спросил Капитоныч, бросив многозначительный взгляд на Орлова. — Это где?..
Глядя перед собой невидящим туманным взглядом, словно в эту минуту он присутствовал в другом месте, Пуляня неуверенно ответил, растягивая слова, как это обычно делают заики:
— О-на… сто-я-ла… А там кре-есты… И че-ло-ве-к… че-о-орный…
— Это было на кладбище?
— Н-а лу-гу…
Капитоныч снова взглянул на Орлова, недоуменно пожал плечами.
— Это было около кладбища? — задал очередной вопрос Журавлев, сделав упор на слове «около», начиная догадываться, как попала девочка к Пуляне.
Пуляня быстро-быстро закивал, его губы растянулись в благодушной улыбке.
— Моя де-воч-ка-а, — протянул он, оглядывая живыми глазами стоявших перед ним оперативников. Внезапно его зрачки расширились, в них появился явственный огонек безумия, он вскочил, всплеснув руками, брызгая слюной, закричал, безобразно разевая рот: — Верните мне сестру-у-у!..
— Уходим, — буркнул, поморщившись, Орлов, торопливо отступая к выходу. — Начинается.
Вывалившись задом в коридор, оперативники закрыли за собой дверь, перевели дух.
— Так мы далеко не уйдем, — сказал Клим. — Может, он скрывает, может, действительно ничего не помнит. Может, помнит только то, что с девчонкой произошло…
— Думаю, его надо отправить в психиатрическую клинику к Писарницкой. — По лицу Журавлева тенями пробегали муки тяжелых раздумий. — Пускай ему выделят отдельную палату. Может, когда таблетками да уколами напичкают, в голове у него что-то прояснится…
— По поводу обмана я вот что думаю, — сказал Капитоныч, прислушиваясь к тому, что происходит в камере. — Из-за своего сдвига, — он значительно постучал согнутым пальцем себя по лбу, — вряд ли он способен что-то придумать, сочинить. Нет у него таких способностей… То, что перед его глазами стоит, то он и говорит… Только в его голове, в испорченных мозгах, могут ведь быть события и двух- и трехлетней давности. Вот еще в чем закавыка…
Они шли по гулким коридорам подвала, а в спину им из камеры сумасшедшего задержанного, подозреваемого в изнасиловании и убийстве женщины, непрерывно неслось на одной повышенной ноте: «У-у-у!..»
— Покормите его, — приказал дежурному Орлов, кивнув через плечо. — Может, тогда хоть замолчит.
Оперативники поднялись по ступенькам наверх. В коридоре первого этажа стояла на удивление благостная тишина, даже несмотря на то, что всюду сновали сотрудники управления и слышался непрекращающийся, слившийся в один невнятный гул человеческий говор.
Психиатрическая клиническая больница огорожена высоким кирпичным забором с натянутой поверху стальной проволокой. Здесь и до революции размещалась губернская земская лечебница душевнобольных. Шесть одноэтажных, крашенных в спокойный шафрановый цвет корпусов, четыре из которых предназначались для мужчин и два для женщин, утопали среди буйной зелени обширного парка. Присыпанные желтым речным песком дорожки замысловато виляли среди кустов жасмина, сирени, можжевельника, жимолости, лещины и барбариса. Всюду располагались цветочные клумбы, похожие на яркие узбекские ковры. В тени невысоких раскидистых крон тополей, лип, вязов, рябин и даже яблонь стояли скамейки для страдающих душевным расстройством пациентов.
Трое суток минуло с того дня, как Пуляню поместили в психиатрическую клинику.
Журавлев торопливо шел по дорожке, с интересом поглядывая по сторонам. На скамейках сидели женщины в светлых платочках, в серых линялых однотипных халатах, мужчины в полосатых пижамах, другие пациенты прогуливались по дорожкам. Особого внимания к больным он старался не проявлять, чтобы не вызвать к себе ненужную ответную реакцию, которая может быть и вызывающе агрессивной, и лояльной, от которой не так-то просто избавиться.
Пару минут назад, когда он только вошел на территорию больницы, за ним увязался какой-то лысый парень в облезлой просторной пижаме и растоптанных тапках. Он шел следом от самих ворот, бессмысленно улыбался и все время грозил ему пальцем. Чувствовать этот взгляд за спиной было не очень-то и приятно — никогда не знаешь, что у этого деятеля на уме, — и когда они оказались в безлюдном месте, Илья обернулся и на ходу показал ему кулак. Парень от неожиданности застыл на месте, потом громко икнул и юркнул в кусты жимолости.
У массивных дубовых дверей одного из корпусов Журавлев остановился. Заметив черную кнопку под жестяным козырьком, ткнул в нее пальцем. По ту сторону раздался пронзительный дребезжащий звонок. Затем послышались шаги грузного человека. Кто-то подошел к двери, остановился, рассматривая его в круглый, выпуклый, как у рыбы, стеклянный глазок. Потом громыхнул металлический засов, и дверь распахнулась.
— Чего надо? — грубо поинтересовалась у Журавлева низкорослая полная женщина, должно быть санитарка, недовольно буравя его колючими глазами. Лицо у нее было круглое и плоское, как блин, с курносым носиком, невидным за щеками.
— Уголовный розыск. К Писарницкой.
— Входите. — Женщина посторонилась. От нее пахло лекарствами и табаком. — За всем нужен глаз да глаз, — пояснила она, оправдывая вызывающую свою грубость.
— Понимаю.
Они прошли по длинному коридору, по обе стороны от которого располагались палаты. На закрытых на ключ дверях от руки были написаны черной краской номера. У кабинета главного врача остановились. Деликатно постучав костяшкой пальца, санитарка осторожно приоткрыла дверь, негромко сказала внутрь:
— Агния Моисеевна, к вам пришли из милиции…
— Я сейчас занята, — довольно резко ответил ей хриплый женский голос. — Проводите товарища из органов в нужную ему палату.
Санитарка аккуратно прикрыла дверь и едва ли не на цыпочках отошла от нее, жестом пригласила Журавлева следовать за ней. Над столом дежурного, где лежал журнал и стояла настольная лампа под зеленым абажуром, а также находилась тревожная кнопка звонка, на стене висел прикрученный к кирпичной кладке крепкими болтами узкий железный ящик, выкрашенный белой краской.
— Вам, наверное, к больному гражданину Морозову? — предположила, не оборачиваясь, догадливая санитарка, тем временем отмыкая и доставая из ящика необходимый ключ. — Пойдемте.
На месте она вначале отомкнула ничем не приметную наружную дверь из дерева, за которой находилась вторая, сваренная из металлических уголков и толстых прутьев арматуры. Журавлев вошел в палату.
— Вы уж извините, но я за вами закрою. Так положено по инструкции.
За спиной Ильи лязгнула дверь, натужно проскрипел проворачиваемый ключ, послышались удаляющиеся шаги. Он оглянулся: от коридора его отделяла решетка.
Пуляня, сгорбившись, сидел на кровати, потирал кончиками пальцев виски, монотонно раскачивался взад-вперед, словно маятник. Он даже не взглянул на вошедшего.
— Морозов, — негромко окликнул пациента Журавлев. — Ты меня слышишь?
Пуляня оторвал глаза от пола, равнодушно посмотрел на милиционера, продолжая все так же раскачиваться. Коротко стриженный, вымытый с хозяйственным мылом, наверное впервые со дня похорон матери, облаченный хоть и в линялую от постоянной стирки, но чистую пижаму, он разительно отличался от того человека, которого Журавлев видел несколько суток назад. Илье даже показалось, что он помолодел лет на десять, ну, может, и не на десять, но на пять лет без всякого сомнения.
— Морозов, скажи мне, где ты взял обрез?
То ли в голове у Пуляни после исцеляющих уколов и таблеток все-таки что-то произошло, сдвинулось с мертвой точки, то ли он не ожидал услышать подобного вопроса, но он вдруг перестал раскачиваться и глухо пробормотал:
— Кутырь подарил… Сказал, будешь отстреливаться от легавых… Ты же теперь в нашей банде…
У Журавлева от изумления взметнулись брови. Не делая резких движений, он прошел к кровати, присел на край.
— Кутырь — это кто?.. Твой знакомый?
— Знакомый… Мой знакомый… Да… — Пуляня быстро-быстро закивал, потом осторожно ощупал ладонями свою стриженую голову и с видимым удовольствием похвалился: — Остригли… машинкой… Больно было… щипала. Но я не плакал…
— Ты молодец, — в свою очередь похвалил Морозова Журавлев и вдруг, не ожидая от себя подобного проявления чувств, положил свою руку ему на колено. Он ощутил, как от прикосновения его ладони Пуляня вздрогнул, напрягся, но руку не скинул. Илья одобрительно похлопал его по колену, чтобы еще больше расположить к себе: — Молодец, молодец… А как Кутыря звать?
— Вите-о-ак, — широко растянул слюнявые губы в благодушной улыбке Пуляня. — Он мне еще нож давал, да я отказался. Стра-а-ашно… О-о-острый…
«Просчитался ты, Витек Кутырь, — чувствуя, как поднимается настроение, подумал Журавлев. — Небось думал подшутить над ним, мол, дурак, идиот, не в своем уме… А оно вон как вышло. Значит, точно он с корешами медичку Ирину хотел той ночью ограбить. Может статься, что и железнодорожника он порезал… Или кто-то из его дружков. Ишь ты, сахарку им захотелось. Просчитались вы, ребятки. А как же быть с девочкой? С той убитой женщиной? Спросить? Или погодить до тех пор, пока он более-менее поправится?»
— Морозов, а ты женщину в тот день не видел на кладбище… или около кладбища? Когда девочку встретил? — все же решился он и затаил дыхание, с тревогой и надеждой всматриваясь в его безмятежное лицо, которое вдруг стало бледнеть прямо на глазах.
Вначале у Пуляни лоб покрылся испариной, потом из-под корней его жестких волос медленно-медленно выползла белая полоса, охватила лоб, спустилась на переносицу, на щеки, скулы и внезапно резко скатилась вниз до самого подбородка. Теперь лицо Пуляни выглядело как неживая маска, сделанная из гипса. Сам он напрягся, как-то внутренне ощетинился, лежавшие на коленях руки сжались в кулаки, а ноги, обутые в тапки, принялись трястись мелкой дрожью.
«И на черта я эту тему сейчас затронул, — попенял себе Журавлев. — Толку никакого, только опять впадет в безрассудное буйство».
— Сестренку свою видел, — неожиданно плямкнул толстыми губами Пуляня. — Черного человека видел… Кладбище… кресты… Страшно… — Он содрогнулся всем туловищем. Помолчал и неожиданно заявил: — Жить тут хочу… Кормят много… — Он задрал пижаму и сыто потер свой бледный незагорелый живот, отмеченный упругой, размером с грецкий орех грыжей. — Здеся хорошо…
Все были в сборе, когда Журавлев вернулся в отдел: обсуждали находку, обнаруженную Федоровым в доме Пуляни. Это были женские резиновые ботики на гладкой плоской подошве. Они стояли сейчас посреди комнаты на табурете, на подстеленной под них старой газете «Известия», словно выставленные в магазине на всеобщее обозрение.
Коричневые ботики некогда считались модными. Нынче же это была старая, сильно растоптанная обувь с оторванными застежками, с ржавыми металлическими кнопками. Внутренняя подкладка с начесом была основательно вытерта, лоснилась от грязи. Судя по тому, что застежки отсутствовали, а на резине имелись глубокие царапины и даже на левом ботике возле задника присутствовало сквозное отверстие от неизвестного острого предмета, хозяйка с ними рассталась по понятной причине.
Где-то, видно, и подобрал их Пуляня, ходивший с ранней весны и до первых заморозков абсолютно босым. А может, сжалилась над ним какая-то добрая душа и подарила: убогие, тронутые умом люди всегда падки на все блестящее, как глупые сороки.
В связи с вновь открывшимися обстоятельствами Орлов поручил Федорову и Заболотнову перепроверить данные на месте преступления. Пока Журавлев находился на задании в «дурке», оперативникам удалось разыскать возле могилы, где произошло жестокое преступление, ранее не замеченные ими следы от ботиков. И без того гладкая подошва, к тому же сильно стертая, практически не оставляла на земле следов, тем более на траве, поэтому в тот раз их и не заметили, а точнее, не обратили должного внимания. Конечно, это упущение оперативников, и очень серьезное, и за этим обязательно последуют оргвыводы, вплоть до… Но до чего конкретно, Орлов не стал заострять свое внимание, чтобы еще больше не огорчать оперативников, которые и без того находились в подавленном состоянии, а просто перевел разговор на другую тему; сказал о том, что Пуляня на самом деле на месте преступления присутствовал. Это доказанный факт.
— Но самое главное, — далее сказал Орлов, отделяя каждое слово, и многозначительно поднял указательный палец вверх, подавшись вперед, опираясь левой кистью на стол, оглядывая присутствующих сотрудников выжидательным взглядом. — Когда я разговаривал с Агнией Моисеевной Писарницкой, с этой удивительной женщиной, тонким психологом, она сказала мне очень важную вещь. Пуляня мог убить гражданку Филатову. Но для него это не прошло… скажем так, бесследно. Для него это тоже стало своего рода потрясением. Его больной мозг просто блокирует память, когда речь заходит об убийстве. Это дает ему… э-э, окончательно не сойти с ума. Поэтому нам необходимо искать улики, вещественные доказательства того, что гражданин Морозов Леонид Борисович и есть настоящий убийца…
Наступила гнетущая тишина. За дверью слышались шаги, невнятные голоса, а за распахнутым настежь окном в кроне тополей, в шевелящейся на ветру зеленой кудрявой листве оживленно чирикали воробьи. Солнечные лучи, с трудом проникая сквозь густое скопление веток, вспыхивали яркими искристыми огоньками. На подоконнике же лежала прохладная серая тень.
Орлов сунул в рот папиросу, потянулся за спичками. Но вдруг передумал, погонял папиросу из угла в угол, потом вынул ее изо рта и аккуратно положил на край пепельницы. Сложив перед собой зачерствелые пальцы домиком, он с минуту задумчиво смотрел на них, потом откинулся на спинку стула и, бросив руки на колени, устало сказал:
— Ну, давай, Журавлев, рассказывай, чем тебя там порадовал Пуляня?
Что мог на его слова ответить оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант Илья Журавлев? По большому счету — ни-че-го. Поэтому он просто передал сухие факты разговора с гражданином Морозовым, напрочь отбросив свои эмоции, которые в сложившейся ситуации были бы неуместны.
Клим слушал, не перебивая, кивал в знак согласия, словно обо всем этом он давно уже знал. А вот когда Илья упомянул Кутыря, как непосредственного участника ночного грабежа медсестры, и выдвинул версию о том, что он также замешал в налете на вагон с сахаром и, скорее всего, он-то и порезал пытавшегося задержать его железнодорожника, Орлов оживился. Он подвинул к себе чистый лист, взял карандаш и принялся что-то быстро черкать на бумаге.
— Та-ак… Та-ак… — приговаривал он, удовлетворительно хмыкая и покачивая головой. — Все? — спросил Клим, когда Журавлев замолчал.
— Все, — тряхнул чубом Илья. — Думаю, надо этого самого Кутыря задержать.
— Тут без вопросов, — утвердительно ответил Орлов. — Сейчас и отправимся на задержание.
Но сбыться его словам было не суждено, зазвонил внутренний телефон. Клим взял трубку, бессознательно вертя в пальцах правой руки карандаш.
— Орлов слушает?
При первых же словах дежурного по управлению Клим резко поднялся, с силой швырнул карандаш на стол. Грифель с хрустом сломался и рассыпался по бумаге. Выслушав короткий доклад, Орлов раздраженно бросил эбонитовую трубку на аппарат. Исподлобья оглядев застывших в немом вопросе оперативников, громко сказал:
— Около Вознесенского кладбища в канале Цны рыбак случайно обнаружил женский труп.
Легкое облако закрыло солнце, престали искриться яркие вспышки в кроне. От упавших в окно серых теней в помещении стало неуютно, повеяло знобким холодком.