Старуха Городилина, больше известная по-уличному как Култычиха, проживала в Покрово-Марфино, слыла ярой прихожанкой церкви. К ней-то Орлов с Журавлевым и обратились как к лицу, знающему все кладбищенские порядки, дождавшись спешащую к обедне старуху возле обветшавших ворот. Эта не в меру словоохотливая прихожанка и поведала любопытным милиционерам душещипательную историю.

А началось все с безвинного вопроса: «Бывали ли случаи, чтобы на кладбище захаживали попрошайки из близлежащих деревень, для того чтобы поживиться тем, что оставляют люди на помин души на могилах своих близких?»

Култычиха, страшно обрадовавшись нечаянным слушателям, мигом остановилась, основательно оперлась двумя руками на гладкую, лоснившуюся от вытертости клюку. Ее темные огрубевшие руки со сморщенной кожей тряслись от дряхлости, дождевыми червями по ним расползались тугие вены, набухшие черной, уже неживой кровью.

— И-и, сынки, — охотно зашамкала беззубым ртом старуха, — нынче мало кого встретишь на кладбище. У кажного своих забот хватает… Разве тока убогий Пуляня сюды иногда заглядывает. Оно и понятно, один-одинешенек живеть. Гол как сокол. А уже, чай, годков-то много яму… не то сорок, не то около того. Безвредный человек, болезный… С головой у него не в порядке… Когда ишо его мать… Нюрка Раскардашка была жива, приглядывала она за ним… следила. Ничего не скажу, сыт он был и обут… А нынче до того пообтрепался, исхудал, што встреть яво на пустынной дороге, до смерти испужаешьси… Как есть — кат. Сразу в голову дурные мысли лезуть, щас вот ножичек вынет да и порешит за спасибо живешь…

В этом месте Орлов с Журавлевым значительно переглянулись.

— Мы-то, конешна, не пугливые, знаем яво… Он только на вид такой страшный, а на самом деле дюже жалостливый… Говорю, безвинный.

После каждого произнесенного ею слова старуха Култычиха непроизвольно высовывала из-за старческой болезни едва ли не на половину блеклый свой язык, как будто специально дразнила милиционеров.

— Нюрка Раскардашка прижила яво с каким-то проезжим молодцом. Дюже давно это было. А она уже к тому времени замужем была… за Борькой. Этот тоже умом не отличался… Как напьется, так руки свои корявые распускать… Нюрка тады или к своей матери убегала, или в сарае пряталась… Не было там любви… Можа, оттого и переспала с тем молодцом… Дюже он был симпатичный… кучерявый, с усами, как у маршала Буденного… Видно, сомлела она от яво вида… Могла бы и потерпеть… Дура, одним словом… Как уж Борька прознал, что ребятенок не яво, одному Богу известно. Приложил один разок своей Нюрке по трезвости, потом вроде бы немного унялся… Тверезый не трогал. А как зенки свои зальет, так и норовит опять в морду сунуть… А потом мальчишка подрос и хотел за мать заступица… А самому, может, и было яму тогда годков три… а можа, и меньше… Ну, Борькя и шандарахнул его головой об землю… Вот с того момента и стал Пуляня тронутый… Вот как дело обстояло…

Култычиха кончиком праздничного платка вытерла уголки обслюнявленных, обесцвеченных губ, ввалившихся настолько глубоко в рот, что на его месте оставалась лишь морщинистая узкая щель.

— Спасибо, бабушка!

— С Богом.

Орлов с Журавлевым неприметно улыбнулись и торопливо зашагали по заросшей полынью и чертополохом дороге в сторону железнодорожных мастерских. В той стороне за орешниковыми кустами милиционеров ожидал спрятанный от посторонних глаз служебный автобус. Низко свисавшие ветки касались их голов. В насквозь просвечивающей на солнце зеленой резной листве виднелись коричневые гроздья еще не вызревших орехов.

Неизвестно, чем руководствовалась Култычиха, но она неожиданно легко подняла трясущуюся руку, сложила три пальца в щепоть и перекрестила в спины отдалявшиеся фигурки мужчин. На удивление зоркие даже в старости глаза ее видели, как один из милиционеров на ходу наклонился и, сорвав ромашку, поднес ее к лицу. Потом со стороны кладбища донесся негромкий и протяжный звон церковного колокола, над деревьями плавно поплыл его чистый звук. Милиционеры оглянулись, но никаких действий не произвели, снова отвернулись и ускорили шаги. Сама же Култычиха деловито осенила себя крестным знамением и, шаркая разношенными лаптями, заторопилась к церкви, ловко подсобляя себе клюкой.

* * *

Уже на подъезде к околице в салон автобуса плеснули звуки быта сельской жизни: горланили петухи, отчаянно брехали собаки, голосисто перекликались стоявшие у своих калиток чем-то озабоченные бабы, где-то натужно скрипел колодезный ворот, около крепких двустворчатых ворот с треугольным навесом громко кричали мальчишки, игравшие в «чику».

Правила популярной среди мальчишек азартной игры были незамысловатые. Первый игрок зажимал монету между большим и указательным пальцами и резко ударял ребром монеты о стену, стараясь, чтобы она отлетела как можно дальше. Задача же второго игрока заключалась в том, чтобы его монетка после соответствующего удара упала по возможности ближе к той монетке. Затем он замерял расстояние большим пальцем и мизинцем; если дотягивался до обеих монет, то выигрывал и забирал их себе. Если нет, игра шла дальше. Третий же игрок мог выиграть сразу две монеты. В те редкие случаи, когда монета последующего игрока попадала прямо по монете предыдущего, этот игрок получал от владельца той монеты еще одну вдобавок.

Игра была в самом разгаре, когда мальчишки неожиданно услышали шум мотора. Он сопровождался прерывистыми выхлопами черно-серых клубов дыма, тянувшихся следом за автобусом длинным живым хвостом. Увидев въехавший на улицу милицейский автобус, мелкие ребятишки сразу же бросились прятаться по близлежащим кустам, сверкая грязными пятками босых ног. Старшие парни, которым было лет по семнадцать-восемнадцать, рисуясь друг перед другом своим отчаянным поступком, остались на месте, независимо сунув руки в карманы широких штанин, с откровенным любопытством наблюдали за приближающимся автобусом. В отличие от участкового, который передвигался на допотопном, все время ломающемся мотоцикле, увидеть здесь «ЗИС-8», принадлежавший уголовному розыску, было для них чем-то особенным, связанным с какими-то исключительными событиями.

— Ишь ты, как мелюзга сыпанула, — засмеялся Орлов. — Видать, здорово участковый их тут гоняет за азартные игры. А эти хорохорятся, не хотят слабину давать… Ну-ка, Заболотнов, подъедь к ним… Шуганем местную шпану.

Водитель ухмыльнулся и резко свернул в сторону парней. Затормозил он, не доезжая до крайнего буквально полметра. Но тот как стоял невозмутимо, так и продолжал стоять, только переносица его заметно побледнела под надвинутым низко козырьком кепки, да над верхней дрогнувшей губой выступили мелкие бисеринки пота. Парень слегка поморщился от накатившегося на него белесого облачка пыли, по-блатному пренебрежительно цвикнул слюной сквозь расщелину в крепких, но уже отмеченных желтизной от курения передних зубах.

Клим хотел было спросить из опущенного бокового окна, но вдруг передумал и проворно соскочил с подножки. Обойдя автобус, он вплотную подошел к парню, который, судя по его вызывающему поведению, очевидно, являлся для местной шпаны непререкаемым авторитетом.

Парень напрягся, глаза его сузились, но своего одновременно настороженного и насмешливо взгляда он не отвел.

— Как звать? — спросил Орлов.

— А че?.. — нахально ответил парень и с откровенной ухмылкой оглянулся на своих корешей, как бы ища у них поддержки.

— Дело у меня к тебе имеется дюже важное, — сказал Клим, ломая своим взглядом его взгляд с наглым прищуром.

— И че?.. — с той же неподкупной интонацией сказал парень и пошевелил руками в карманах, всем своим видом выказывая независимость.

Боковым зрением Клим видел на лицах его дружков сдержанные ухмылки. «Ишь ты, ощеряются», — весело подумал он и внезапно резко вскинул руку к портупее на груди. Этого жеста хватило, чтобы парень испуганно вздрогнул и тотчас отпрянул назад. Запнувшись парусиновым ботинком за спутанную траву-мураву, он позорно упал на одно колено. Его кореша тоже невольно отшатнулись в стороны.

— Ты че? Ты че? Ты че? — брызгая слюной, загорячился парень, резво вскочив на ноги. Он трясся от возмущения и от стыда, что столь низко пал в глазах своих дружков.

Сделав вид, что ничего не произошло, Орлов спокойно поправил портупею и снова спросил:

— Ну, так как же тебя звать-то?

Парень нервно обтер ладонью мокрые губы, злобно сверкая глазами на милицейского майора, грубо ответил:

— Витек меня кличут.

— Ну вот, а то заладил как попугай: «А че? А че? А че?», — осуждающе покачал головой Орлов. — А оказывается, у тебя, как и у всех людей, имя есть, которое дали тебе родители, мамка с папкой. Так вот, Витек, я хотел у тебя спросить, где проживает Пуляня? Знаешь такого?

— Кто же его не знает? — осклабился Витек, как видно сильно довольный тем, что неуравновешенному майору всего лишь требовалось узнать дом убогого Пуляни. Он как-то сразу приосанился, шагнул в сторону от автобуса, который перекрывал ему обзор, и, вытягивая руку, указал на саманную, крытую соломой невзрачную хату. — Вон в той избе и живет… Пуляня.

— Как думаешь, дома он сейчас?

— А где же ему быть? — страшно удивился Витек, который вдруг оказался не таким уж и плохим парнем. — В последнее время он что-то редко выходит… Он и так-то редко выползал из своей конуры, а щас вообще перестал на улице бывать… Если только когда жрать захочет. Обежит соседей, насобирает кое-что и снова в конуру… А он вам зачем?

— Военная тайна, — пошутил, хмыкнув, Орлов. — Вот если бы сразу сказал свое имя, я бы даже на военную тайну не посмотрел, все бы тебе рассказал. А так, брат, извиняй.

Клим взмахнул рукой товарищам в автобусе, широким шагом направился в сторону указанного дома. Последним автобус покинул Заболотнов, тщательно прикрыв за собой разболтанную дверь. С подозрением оглядев группу стоявших в отдалении сельских парней, он показал им кулак.

— Ежели кто к автобусу подойдет, извалтузю как тузика, — пригрозил он, переживая за вверенную ему технику. — Уяснили?.. Уяснили, спрашиваю? Ну!

— Да уяснили уже… — с раздражением ответил за всех Витек, лишь бы дотошный водитель поскорее от них отстал. И пренебрежительно сплюнул в сторону. Слюна описала замысловатую петлю и упала на широкий бархатистый лист лопуха, испещренный толстыми светлыми прожилками.

— То-то, — удовлетворенно пробурчал Заболотнов, еще раз окинул их суровым предупреждающим взглядом и поспешил за ушедшими коллегами.

Парни переглянулись и, не сговариваясь, потянулись следом за оперативниками.

С востока находила грозовая туча, погромыхивал далекий гром. Солнечные лучи, преломляясь, все еще продолжали падать на землю, но уже на дома, улицы, землю наползали серые тени. Набежавший влажный ветер понес по пыльному проулку обрывок газеты, растрепанный клок золотисто-желтой соломы. Запахло приближающимся дождем.

Неожиданно, нарушая сельскую идиллию, прозвучал одиночный ружейный выстрел. Поверить в то, что средь бела дня на людной улице на глазах нескольких милиционеров какой-то идиот осмелился стрелять, было просто невозможно. Может, гражданский человек и принял бы этот выстрел за гром, но только не прошедшие войну фронтовики. Уж они-то точно знали, что никакой это не гром, и даже на звук успели определить, что стреляли из обреза, так как выстрел получился громким, раскатистым.

Стайка жизнерадостных воробьев, которая с оживленным шумом копалась на дороге в пыли, выискивая в лошадиной лепешке не сваренные желудком кобылы овсяные зерна, с испуганным чириканьем взлетела, стремительно трепеща крыльями, унеслась куда-то на огороды.

Следом за первым выстрелом прозвучал второй. Срезанные крупной дробью березовые ветки сверху посыпались на головы подходивших к дому оперативников.

— Пацаны, атас! — закричал за спинами милиционеров Витек. — Пуляня шмаляет!

Его кореша тотчас бросились врассыпную. Сам он тоже мгновенно развернулся на одних каблуках своих парусиновых ботинок и что есть духу, пригнувшись, понесся назад, не глядя по сторонам. От стремительного бега светлая рубаха у него на спине надулась пузырем, хлопала на ветру.

Журавлев резко обернулся, услышав панический голос, который вдруг показался ему знакомым. Где же он его слышал? Неужели той ночью, когда трое грабителей напали в подворотне на Ирину? Но до конца осмыслить свою догадку он не успел, потому что в этот момент шагавший рядом с ним Орлов сбил его с ног. Они залегли за стволом березы.

— Илюха, ты чего рот разеваешь? — в ухо ему закричал разгневанный майор, отработанными движениями доставая из своей кобуры служебный пистолет. — Жить надоело?

— Этот самый Витек, по-моему, и есть один из тех трех подонков, которые ночью пытались ограбить медсестру.

Слегка удивленный таким поворотом событий, Орлов приподнялся на локте, через плечо поглядел на улепетывающего со всех ног парня.

— Ничего, теперь он от нас никуда не денется, — произнес он. — Давай с этим разберемся…

Орлов кивнул в сторону хаты, где за перекрестьем деревянной покосившейся рамы маячило чье-то бледное лицо, скрытое мутным, загаженным мухами стеклом. Левый нижний глазок окна отсутствовал, внизу на траве валялась какая-то грязная тряпка, которой, очевидно, и был до этой минуты заткнут пустой глазок.

— Что-то не похож этот Пуляня на убогого… Оружием умеет пользоваться…

Как бы в подтверждение сказанных Орловым слов, в порожний глазок высунулся ружейный ствол и сразу же дуплетом один за другим прогремели два выстрела. Первый выстрел угодил в висевшую на частоколе черную глиняную крынку. Она подскочила вверх и на глазах оперативников рассыпалась, оставив в воздухе коричневое облако пыли. Около ограды рос полуспелый желтый подсолнух со склоненной круглой головкой, отягощенный серыми семечками. Расправившись с крынкой, дробь срезала его толстый стебель, корзинка упала и покатилась по тропинке. Дробь же второго выстрела кучно ушла вверх, продырявив в палисаднике старый скворечник, прикрепленный к длинной жерди и с прибитой к нему сухой веткой. Расщепленная боковая доска отскочила и упала, следом за ней на траву упали мертвые птенцы, а в воздухе, кружась, летали пух и куриные перья, натасканные внутрь заботливыми родителями.

— Клим, а тебе не кажется, что он не целится? Хочет нас таким способом напугать, — поделился своими мыслями Журавлев, с удивлением для себя отметив, что Пуляня стреляет довольно хаотично, как человек, который впервые взял в руки оружие. — Кто-то обучил его заряжать да нажимать на спусковые крючки…

— Похоже на то, — согласился с ним и Орлов. — Только нам от того как-то не легче…

Между тем, пока стрелок перезаряжал оружие, Федоров метнулся через пролом в ограде; прячась за кустами дикой смородины, подобрался к окну и встал, плотно прижавшись спиной к обшарпанной глиняной стене. Как только обрезанный ствол снова появился в окне, Васек мгновенно ухватился за него и без особого труда вырвал из рук убогого Пуляни оружие. Человек с той стороны не ожидал такого подвоха и от свалившегося на него несчастья закричал диким, каким-то нечеловеческим голосом так, что даже с крепкими нервами Журавлеву стало не по себе.

В это время Заболотнов подскочил с другой стороны к двери, рывком потянул ее на себя. Дверь ходила ходуном, но не открывалась, запертая изнутри на дубовый засов. Тогда юркий Федоров откинул в сторону обрез, ногой выбил раму и пролез в хату. Сквозь зияющую дыру оконного проема наружу выплеснулся ожесточенный шум борьбы, рычание, другие неразборчивые звуки, сдобренные крепким отборным матом разъяренного Федорова. Потом громыхнул отодвигаемый засов, и входная дверь распахнулась настежь.

В проеме возникла помятая фигура Васька без фуражки, с всклоченными волосами. Бурое от волнения лицо у него было расцарапано до крови, прыгали губы, не находя себе места. Он хотел что-то сказать, но тут позади него появился человек в рваной замызганной одежде и всем своим грузным весом повис на его плечах. Бешено вращая вылупленными глазами, с перекошенным слюнявым ртом, Пуляня никак не желал расстаться с милиционером, рычал и сжимал на его шее свои толстые, как змеи, пальцы, стараясь задушить Васька. Он долго тужился сомкнуть пальцы, что у него, однако, не получалось, и он, озверев от своей неудачи, внезапно вцепился зубами в ухо милиционеру.

Теперь уже Федоров взвыл от боли, как-то сумел изловчиться, схватил дубовый засов и через свое плечо обрушил его на голову Пуляни. Тот хрюкнул, пальцы его расцепились, и он повалился навзничь, улегшись огромным снопом на земляном полу в прохладных сенцах.

— Сильный гад… дури сто пудов, не меньше, — дрожащими губами проговорил Федоров, натянул на руку рукав гимнастерки и вытер взмокший смуглый лоб. — Войну прошел, а тут чуть с жизнью не расстался, — качнул он сокрушенно головой. Потом осторожно потрогал покусанное ухо, взглянул на окровавленную ладонь и от досады даже крякнул: — Вот чертила!

— Ненормальные, они все невероятно сильные, — знающе пояснил подошедший Капитоныч, наблюдавший издали за событиями. — Тебе еще повезло… а бывали случаи…

Орлов нетерпеливо отодвинул Федорова, продолжавшего стоять в дверях, прошел в сенцы. За ним в темную прохладу шагнул Журавлев и сразу же поморщился от спертого запаха, который был настолько плотен, что у Заболотнова, вошедшего следом за ним внутрь, заслезились глаза.

— О черт! — выругался он, указательным и большим пальцами вытирая в уголках глаз выступившую влагу. — И ведь жил, и ничего…

Пуляня лежал на прелой соломе, безвольно раскинув руки, бесстыдно выставив на обозрение свои грязные подошвы босых ног. Его круглая, как тыква, голова с растрепанными жидкими волосами, росшими с середины коричневого загорелого черепа, была запрокинута. Через весь лоб шла синяя бугристая полоса от удара засовом. Грязная рубаха на груди у мужчины была порвана в драке с милиционером, торчали редкие белесые волосинки, штаны сползли, обнажив пупок с грыжей размером с детский кулак.

Журавлев с трудом перевернул его на живот, заломил руки и надел наручники. Огляделся. Потолка в сенцах не было, сквозь ветхую соломенную крышу просвечивал искристый солнечный свет, похожий на ночной небесный свод со звездами. Вокруг, поверх черной осклизлой соломы, валялись какие-то вонючие грязные тряпки, на глиняной стене непонятно для чего висело сломанное колесо от телеги.

— Озвереешь в такой обстановке, — после долгого молчания произнес Капитоныч, как видно тоже потрясенный столь отталкивающим видом жилища. — Надо же…

— Умом, видимо, основательно тронулся, вот и собирал по деревне разные тряпки да мослы, — сказал Орлов, заметив белый лошадиный череп, валявшийся в дальнем углу. — Ему убить человека — раз плюнуть. Да и вообще с такой силищей он может с бабами справляться пачками… Энергию надо куда-то девать. Да-а, вот это поворот… Надо думать, по нему давно уже психушка плачет… Заждалась его главврач Агния Моисеевна Писарницкая.

В хате тоже обстановка была не лучше. Крошечное помещение с русской печкой, занимающей чуть ли не половину всей площади. Обеденный стол без привычной клеенки, липкий и на вид сальный, с разбросанными по нему ржаными хлебными крошками, с яичными желтками, неряшливо оброненными при спешной жадной еде, грязные, с черными трещинами тарелки, граненые стаканы с обитыми краями. Под закопченным потолком на ржавом крюке висела лампа без стекла.

У стены такая же липкая, как и стол, длинная скамейка, порожний посудный шкаф, помойное ведро с отходами жизнедеятельности человека, в переднем углу две засиженные мухами иконы в окладе из искусственных цветочков со скорбным ликом Иисуса Христа и Божьей Матери. А на самом видном месте на стене, в узком простенке между окнами, висела синяя рамка с фотографиями. На небольшом пространстве размером с крышку от табурета были заботливо размещены желтые снимки каких-то людей в белогвардейских фуражках, буденовках и просто в гражданских одеждах.

Общий вид убогости и невольного отторжения, что так жить нельзя, навевающий безысходность, скуку, угнетающий сознание. Глядя с отвращением на бегающих повсюду прытких тараканов, Журавлев вышел в сенцы. Увидев расхлябанную дверь, ведущую в пристроенный к дому сарай под скатом, Илья осторожно ее приоткрыл и вышел за дверь, подсвечивая себе фонариком. Там хранились в основном дрова, скорее даже не дрова, а то, что в деревне принято называть топкой, то есть чем можно топить печь. Чего только здесь не было: и сухие кусты, и сгнившие пни, и какие-то коренья от садовых насаждений, обломки досок, части от сломанных стульев, сосновая хвоя, солома…

Но что особенно поразило Журавлева, так это выстроенный в углу шалаш с калиткой, которая была закрыта. Такие шалаши он в далеком детстве и сам делал, только обычно они располагались в кустах или высоко на деревьях.

— Надо же, — вслух произнес оперативник и вдруг услышал в глубине шалаша явственный шорох. Это не было похоже на мышиную возню. Шуршать так могло крупное животное, поросенок или… человек. В предчувствии того, что он сейчас увидит нечто такое, что разом снимет многие вопросы, Журавлева охватило волнение, ноги у него вдруг сделались ватными, невольно перехватило дыхание. — Кто там? — спросил он осекшимся голосом.

Ответом ему была глухая тишина, даже шорох прекратился. Журавлев решительно шагнул к шалашу, посветил в узкую щель между неплотно подогнанными друг к другу досками калитки. В желтом тусклом свете фонарика, старые батарейки которого уже садились, он разглядел бледное испачканное личико девочки. Широко распахнутые ее глаза со страхом смотрели на него, не мигая, как будто свет на них не действовал. К груди девочка прижимала самодельную, сделанную из тряпок куклу.

— Верочка! — обрадованно воскликнул Илья. — Живая?!

Увидев, как девочка вздрогнула от его слов, впервые за долгое время услышав свое имя, Журавлев одним движением сорвал с петель калитку, сам впоследствии удивляясь чудовищной силе, которой в ту минуту он обладал, резко отшвырнул ее к стене. Он подхватил девочку вместе с тряпичной куклой, прижал ее к себе и широкими шагами, волнуясь, что ноги откажут, спешно направился к выходу.

— Ребята, — хрипло проговорил он, появившись в сенях с ребенком на руках, — девочка нашлась.

Пуляня к тому моменту очнулся. При виде милиционера, несмотря на свое грузное телосложение, он проворно поднялся и со словами «Моя девочка!» кинулся на Журавлева, по-бычьи пригнув голову. С его губ падала пена, слюнявые теплые брызги разлетались далеко вокруг. Он несся, сметая все на своем пути: отлетел в сторону легковесный Васек Федоров, к стенке отбросило неповоротливого Капитоныча; Загороднов, который пытался ухватить его за предплечье, крутанулся на каблуках, как юла, напрасно всплеснув руками. И лишь Орлов, стоявший в нескольких шагах, успел ловко подставить ему подножку. Пуляня рухнул на колени.

— Это моя дочь! Не тронь! — продолжал орать он, пытаясь встать. — Застрелю! Убью за нее! Оставьте, она у меня одна!

Федоров упал на него сверху, прижимая к грязному полу, следом за ним навалился Заболотнов. Пуляня хрипел, рычал, как загнанный зверь, снова раскидал оперативников, неловко поднялся, глядя сумасшедшими глазами на Журавлева, прижимавшего к себе девочку.

— Убью-у-у… — угрожал он перекошенным ртом с белыми заедами в уголках. — Верни-и-и…

Орлов резко развернул его за плечо и с силой ударил Пуляню левой рукой под дых. Тот на секунду замер, выпучив от боли глаза, принялся хватать разинутым ртом воздух, потом захрипел и упал ничком, зарывшись головой в прелую солому.

— Заболотнов, подгони автобус к калитке, — распорядился Орлов. — Нечего добрых людей пугать.

Журавлев переступил тушу Пуляни, вышел в зеленеющий палисадник. Солнечный свет плеснул в глаза девочки, привыкшей к темноте, она зажмурилась. Вокруг ее ввалившихся глаз синели круги, щеки были испачканы яичным желтком, губы, покрытые сухой коркой от недостатка воды, сморщились и выглядели, как у древней старушки. Не открывая глаз, девочка уткнулась лицом в грудь своего спасителя.

— Ну, слава богу, хоть девчонка нашлась, — с чувством сказал Орлов, отводя растроганные глаза в сторону.

Прибежал Заболотнов. Втроем волоком дотащили Пуляню до автобуса, кое-как погрузили в салон.