Я цепляюсь за любовь и за совместность, даже когда они утрачивают смысл. Мои первые отношения начались в шестнадцать и с тех пор я почти всегда была с кем-то – перетекая из одной любви в другую, приноравливаясь к людям и обстоятельствам, я расходовала силы неэкономно. Не потому, что романтическая любовь казалась мне важнее всего прочего – просто нечто во мне, огромное и голодное, пожирало меня в темноте ночи и осаждало днем, мешая думать. Тратя силы на поиски и удержание любви, я также приобретала, поскольку выторговывала у этого нечто свободу от его зубов, от невыносимого неумолчного голоса.

Когда отчим и мать ссорились, мы с братом продолжали делать уроки. Я клала учебник и тетрадь на пол, чтобы быть поближе к двери и слышать, что за ней происходит. Скоро домашняя работа начинала казаться бессмысленной: склоняя по падежам немецкие артикли, я подозревала, что все это ненастоящее, что не существует мира, где вставленные в пропуски слова имеют какое-либо значение.

«На свете счастья нет, но есть покой и воля», – эту цитату из Пушкина Елена произносила, чтобы завершить какой-нибудь невеселый, но иронический разговор. Мне было непонятно, о чем речь. Друзей Пушкина сослали в Сибирь, его самого мучили цензурой и запретами – где же тут воля, откуда может взяться покой? Счастье, возникающее спонтанными промельками, кажется куда более реальным. Я думаю об этой цитате половину своей жизни – с тех самых пор, как впервые услышала ее в Еленином кабинете. Кажется, что Пушкин имел в виду устойчивость и воспроизводимость определенных состояний. Скорее всего, он не писал о том естественном и случайном счастье, которое время от времени возникает и проходит. Фраза становится ясной, если посмотреть на счастье и покой как на цели, классическое композиционное «и жили они долго и счастливо».

Инъекции ботулотоксина, введенные в мой лоб и подбородок, скрывают то, насколько я невыносима, но слова меня выдают. Я стараюсь извлечь пользу из онемения мышц, чтобы подумать над ответом чуть дольше обычного. Раньше одно выражение моего лица показывало, что я настроена на скандал. Н. говорит: «Ботокс дал тебе такое безмятежное лицо». Это не только вид – укол расслабил извечный спазм подбородка, нервную волну, в которую собиралась кожа. Я перестала ощущать это место на лице. Многолетнее напряжение прошло. Я с удивлением рассматриваю отражение в зеркале: от инъекции мышцы подтянулись, и я увидела в зеркале лицо, которого у меня давно нет. Спустя полгода действие ботулотоксина стало ослабевать, и гравитация восстановила свои права.

Мы с Н. ходим на терапию для пар. Это онлайн-сессии, во время которых мы садимся на серый угловой диван в нашей большой комнате, разговариваем и смотрим в экран. Идет тяжело. Мне кажется, что я не нравлюсь терапевтке, что она настроена против меня. Я думаю, что и не заслуживаю того, чтобы нравиться: слишком медленно меняюсь, подтверждаю, что людям далеко до идеала. Некоторым дальше, чем прочим.

Каждый раз перед появлением на экране терапевтки я задерживаю дыхание. Н. переворачивает планшет набок и запускает Google Meet. Я не дышу. На лице застыла приветливая гримаса.

В этот раз все идет совсем плохо. Н. говорит, что люди замечают, какая я злая, и смотрят на меня в ужасе, когда я, распаленная, бросаю упреки, никого вокруг не замечая. Внутри меня поднимается обида. Терапевтка, однако, не вмешивается. Это кажется мне несправедливым. Откуда Н. знать, что думают про меня другие люди? Почему Н. оскорбляет меня, а терапевтка молчит? Я цепляюсь за эту мысль радостно. Она – большой и крепкий щит, который прослужит мне долго. Я смогу прятаться за него еще много раз, когда понадобится сводить счеты. Это ужасная мысль. Ужасная мысль среди других ужасных мыслей. Я не могу ее прогнать, потому что уже плачу.

Н. стучит в дверь спальни. Просит впустить. Поговорить. Вернуться. Я открываю окно и спускаю ноги. Металлический отлив снаружи скрипит и гнется. Вылезти не получается: бедра застревают в проеме. Я поворачиваюсь боком, перекидываю через оконную раму сначала одну ногу, потом другую. Ступни касаются ледяной тротуарной плитки. Я иду по ней вдоль дома, ступаю на влажную морозную землю и быстрыми мелкими шагами двигаюсь к машине. Забираюсь внутрь, блокирую двери и поворачиваю ключ, чтобы включилась печка. Замерзшие ступни держу над полом, чтобы не касаться холодных резиновых ковриков.

Мне кажется, что я бесконечно и непоправимо сломана. Я не могу себе доверять. Я не знаю, что происходит. Возможно, я не могу вынести отношения, не справляюсь с ответственностью и бытовыми обязанностями. Возможно, моя боль не реакция на недопустимые поступки других людей, а нечто, что давно уже существует само по себе и ждет лишь повода, чтобы выплеснуться наружу.

Радио транслирует помехи. Мне хочется, чтобы так звучали все станции. Чтобы все кончилось.

Н. стучит в стекло с водительской стороны. Просит открыть. Вернуться. Поговорить. Я возвращаюсь в дом, мою ноги под теплой водой, и мы продолжаем сессию.

Это повторяется из раза в раз: мы ссоримся, я начинаю рыдать, и Н. приходит ко мне, предлагая заботу, которой я не заслуживаю.

Я приподнимаюсь и сажусь на край кровати. Слезы подступают и просачиваются сами собой, словно бы нечто внутри меня перестало быть человеческим и вместо этого обрело геологическую природу. Н. вкладывает в мою руку крошечный золотой чебурек. У него плоские загадочные бока, и я надкусываю, удивленная, не знающая, чего ожидать. Внутри оказывается кусочек докторской колбасы и тянущаяся, очень теплая моцарелла. Есть этот чебурек удобно, спокойно и вкусно. «Приходи», – бросает Н., выходя, и я следую за ней в зал. На белой с синей росписью тарелочке лежит еще один чебурек. Я наливаю полный стакан кипучей и радостной кока-колы. Слезы выстреливают, как молоко молодой матери. Я смотрю на распахнутую дверцу посудомоечной машины. Небольшой пластиковый отсек для таблетки спрессованного моющего порошка тоже открыт. Я почему-то хочу спрятаться в этом маленьком прямоугольнике и захлопнуть за собой маленькую крышечку. Н. протягивает мне еще один чебурек. Я улыбаюсь и плачу. Чебурек такой же вкусный, как еда, которую готовила мать, когда мы еще жили вместе с отчимом.

Я говорю Н., что, кажется, не могу писать одна и что это меня мучает. Говорю, что забота Н., внимание и время, все те минуты, что мы просидели, тесно обнявшись, были частью моего письма, его условием, не менее важным, чем смартфон и ноутбук, вай-фай и электричество. Это несправедливо по отношению к тебе, подытоживаю я беспомощно. Мне нечего больше предложить, кроме констатации.

Еленино пожизненное одиночество кажется мне подвигом силы. Оно утверждает строгую дисциплину и волю.