Высокие кусты боярышника слабо покачиваются за окном, дрожа зелеными и желтыми листьями. В просветах отощавщей кроны видно небо – голубизна, переслоенная плотными белыми облаками. Я болею. Марево температуры соединяет время, и от того, что сейчас осень, потерянность лишь усиливается. Мне представляется, что мои ноги в тонких капроновых колготках и туфлях на высоком каблуке шагают по неровному тротуару на пути к школе. Несмотря на привычку к такой обуви, идти в ней бывает тяжело – я напряженно жду мест, где плохо положенная плитка вздымается, где старый асфальт зияет провалами и топорщится шершавой крошкой, а где нужно ступать по земле, неровной и иногда скользкой. Я стискиваю челюсти и подкусываю кожу губ, ладони вжимаются в бедра – все эти микродвижения, происходящие сами собой, должны уберечь меня от падения. Иногда это не помогает, и нога подворачивается. Я выдыхаю и хватаюсь за руку младшего брата, если мы идем вместе, или пытаюсь поймать равновесие самостоятельно. Мои бедра и голени слегка дрожат. От напряжения они твердые, словно мясо из морозилки. Но я иду, неся высоко над землей белое лицо с черными, четко прорисованными бровями. Полиэстеровая юбка-карандаш с небольшим разрезом сзади и четырьмя декоративными пуговицами на животе сковывает меня, как и облегающая белая блузка, застегнутая на все пуговицы. Эта одежда безмерно далека от детства – прикасаясь к моей юной коже, она диктует моему телу форму, которую следует принять. Тут втянуть, там потерять, здесь увеличить – вещи диктуют будущее моего тела.

Обувь на низком каблуке кажется мне некрасивой. Я хочу быть восхитительной, женственной, хрупкой и роковой – как в фильмах, где у женщин играючи получается оказаться в безопасности, где они источают магическую силу, перед которой теряется все злое. Я не спрашиваю себя, что именно мне нравится и почему, – просто тянусь к этим примерам, пытаясь скопировать тело, макияж, одежду и манеры. Я озабочена не только внешностью, собственной и чужой, но все же тело липнет ко всему, о чем я думаю. На уроках математики, потеряв линию доказательства теоремы, я ощущаю мокрый жар внизу живота, и округлости геометрических фигур обретают органическую природу. На биологии, под скрипучий голос Аниты Константиновны с ее шелушащейся белой кожей и длинными рыжеватыми волосами, я вижу ручейки крови – одежда и тело биологички источают кисловатый металлический запах, и мне кажется, что под черно-белым брючным костюмом учительница вся в ранах. В кабинете физики доска слишком далеко от парт, и формулы, рассмотренные сквозь дрожащий прищур, навсегда связаны с напряжением мышц и особым наклоном головы, выдвинутой вперед. Узнавая нечто, я всегда находилась в теле и ощущала его ограничения и условия. В одиннадцатом классе я поехала на областную олимпиаду в Скидель, где нас поселили в промозглое общежитие текстильного колледжа. Несмотря на то, что нам выдали по два шерстяных одеяла, все мерзли. Я проводила вечера под этими одеялами (одно подоткнуто под бока и ноги, второе сложено вдвое поверх), в двух кофтах и платке, и единственной книгой, которая у меня была с собой, оказался «Один день из жизни Ивана Денисовича». Я читала про лагерный распорядок, презирая себя за незначительность собственного страдания и за то, что вопреки несопоставимости опыта, так лично увлечена этой книгой. Казалось, у меня не было никакого права читать эту повесть телом, и я пыталась обуздать свой интерес, остановить повторное прохождение по строчкам и мысленное повторение фраз, но тело никуда не исчезало. Ему было холодно, и оно бросалось на описания холода, на жестокость и длительность северной пытки, на расчет и садизм лесоповального труда. Всматриваясь в детали особым взглядом, тело указывало на реальность, не сводимую к рассуждениям о подвиге и его цене. Опыт, из которого не исключили тело, был неудобен, он пугал и приводил в замешательство, выводя из комфортной плоскости умозрительных заключений. Поначалу я не любила это замешательство, эту оставленность вне привычного ландшафта исторических справок. Казалось, что книга заставляет меня понапрасну страдать, щедро наливает кошмар впридачу к ясному и полезному давно решенному прошлому. Потом пустое место, в которое меня выбрасывали страшные «телесные» книги, обрело свои координаты, обросло указателями, и я перестала верить тем книгам, где тела нет.

Блокадные тексты тоже читались телом. В этом был уже знакомый душок нечистоплотности, воровства – ты не имеешь права узнавать черты одного в другом, особенно если это другое такое страшное, ты не имеешь права так отзываться на описания дистрофии и усталости, если никогда не знала такого голода. Но зимой 2022 года тело узнавало и отзывалось, и это страшное чтение, которого ты в иное время всеми силами пыталась бы избежать, узнать по пересказу или хрестоматии, понадобилось все целиком, с дневниками Фрейденберг и Берггольц, с исследованиями Татьяны Ворониной, Евгения Добренко и Риккардо Николози, монографиями Ван Баскирк и Паперно.

Я крашусь перед зеркалом в своей комнате. Высокое и узкое, оно крепится к двери углового шкафа, который должен был занять меньше места, но на деле оказался неудобным и странным. Я придвигаю лицо к серебристой поверхности и раскрываю рот, чтобы кожа внизу лица натянулась. Выдавливаю тональный крем Evelyn и втираю обеими руками. Наношу его на веки и губы. Постепенно лицо приобретает цвет слоновой кости. Потом я мажу губы блеском или гигиенической помадой, чтобы они стали сияющими и влажными. Я еще не умею делать стрелки, поэтому просто прокрашиваю ресницы тушью и рисую брови черным карандашом. Потом следует пройтись по коже диском с белой пудрой. Веки можно тронуть бледными тенями Ruby Rose. Эта палетка из сорока восьми цветов была у меня с пятого класса. Я забросила ее после школьного выпускного, хотя палетка так и не закончилась. Она, наверное, продолжает лежать в маминой квартире среди других таких же вещей, которыми никогда больше не воспользуешься, но чей вид вызывает тоску и нежность. Осенью, особенно когда тело и голова от температуры воздуха ощущаются то невесомыми, то тяжелыми, мои тогдашние вещи можно рассмотреть во всех подробностях. Там, вдали, куда я, диссоциируя, уставила неподвижный взгляд, парят розовые серьги в виде звезд и драпируются складки прекрасного атласного платья. Я купила его в секонд-хенде, чтобы надеть на последний звонок, но так и не решилась – платье застегнулось, но было трудно дышать. Снимая его, я подумала, что приберегу платье для вручения университетского диплома – я похудею еще немного, потому что у меня получается.

Время может выражать себя любым образом. Например, с пятого по девятый класс я ходила в блестящих колготках телесного цвета, а в девятом, десятом и одиннадцатом – в матовых черных. Я помню, как осознавала, что оттенки колготок неравноценны и одни цвета лучше других. Образ этой вещицы плотностью двадцать ден не только слился со мной и моими размышлениями о женственности, индивидуальности и самовыражении, но и оказался способным разделять отрезки времени.

После уроков мы с Д.Я. идем на мини-рынок «Неман». Мы смотрим поддельные парфюмы в маленьких цилиндрических флаконах и серьги, которые оставляют на ушах синеватые пятна. Д.Я. берет висюльки со звездочками на конце, я – позвякивающую конструкцию, похожую на фрагмент кольчуги.

Я знаю людей, которым почти не свойственна ностальгия. Я знаю и тех, кто обращен к прошлому гораздо сильнее, чем я. Это не всегда легко разделить: исследовательский подход придает тоске и боли черты нереальности, делает вопросом самообладания и контроля. Те, кто не может вынуть из себя занозу прошлого, говорят об этом уклончиво, обнаруживая свои чувства лишь постольку, поскольку это оживляет интонацию – но предметом высказывания ностальгия не становится. Кажется, в тексте гораздо сильнее, чем где-либо еще, живуч страх показаться неудачником. Это значит: литература требует умиротворения и ясности. Чем меньше ты оспариваешь системы и циклы, тем большую мудрость тебе приписывают. Это значит: из смерти нужно непременно извлечь урок, осознать ее как точку на карте всеобщих пересечений. Чрезмерная впечатленность смертью не делает пишущему человеку чести.

Д.Ш. в этом откровенна. Она говорит, что старшая школа и олимпиады были, возможно, самым ярким и настоящим временем ее жизни. Она была деятельна, ее окружали увлеченные и полные сил люди, в чьих головах бурлили вопросы, находки, цитаты песни. Она была влюблена и еще не знала, как некрасиво все это кончится.