Ветрено. Н., расположившись под сиренью, чинит старый «Аист». У меня разрядился планшет, и нужно уйти в дом, чтобы продолжить читать, но я не двигаюсь. Через два дня доставят гранитный щебень для рокария, который я разбиваю у крыльца. Из-за мыслей про камни сложно концентрироваться на письме и чтении: я невольно воображаю, как вскрываю пакеты и распределяю их содержимое по черной поверхности геотекстиля. Каждое утро, перед тем как окончательно проснуться, я несколько раз ненадолго встаю, чтобы посмотреть на переливы серого габбро-диабаза под окном. Габбро-диабаз – вулканическая горная порода, которую используют для производства памятников, ландшафтного дизайна и устройства банных печей. Редко встретишь то, что пригодится и в жизни, и после нее.

От перекладывания габбро-диабаза руки становятся сухими, на них оседает каменная пыль. Пыль впитывается в ткань платья на груди, у живота и на коленях – так прочерчивается мое движение, так насыщается трудом тело. Снять пропотевшее с пятнами платье в конце дня – одно из удовольствий деревни.

В ночь с 28 на 29 апреля было много звезд, и к птичьему гомону добавились новые голоса. Один из них я узнаю: мелодичные, округлые и длинные трели – это соловей. А вот голос, похожий на трещотку, мне незнаком. Сую руку в карман, но там пусто – телефон остался дома, а значит, воспользоваться определителем птиц не получится. Чем дальше отхожу от последнего фонаря, тем чернее небо. Звезды светятся и мигают, их размеры и яркость напоминают о том, что космос не пленочка прямо над головой, а бесконечное пространство. Я чувствую легкий страх. Это отголосок ужаса, который обуревал меня при взгляде на небо в раннем детстве. Тогда я даже видела кошмары о космосе – как и все мои повторяющиеся сны, они были бессюжетными. Главным в них было ощущение потерянности и бессмысленности. Теперь я стою, раскинув руки с натянутыми поводками, и прислушиваюсь к этому чувству с любопытством.

В ночи вслед за этой продолжалось все то же: двусложный треск, похожий на кваканье, который не улавливает микрофон, соловьиные трели, звезды. Соловьев становится все больше: если раньше они пели среди зарослей вдоль мелиорационного канала, то сейчас звуки слышны и из луговых кустов. Их трели, спору нет, прекрасны, но я жадно вслушиваюсь в далекий скрипучий звук неизвестной птицы. В конце концов я сдаюсь – сколько бы раз я ни вытаскивала телефон и ни жала кнопку записи замерзшим пальцем, приложение фиксирует только соловья. Возможно, этот возглас принадлежит вовсе не птице – лягушки и жабы по ночам поднимают похожий шум.

7 мая соловьи появляются в деревне. Они поют в яблоневом саду у разрушенного бревенчатого дома под номером 69. Они обосновались в кустах у автобусной остановки и магазина. На соловьиную трель откликается тот таинственный хриплый голос – и, надо же, он совсем близко. Я впопыхах обшариваю карманы и запускаю запись. Приложение узнает пение за пару секунд. Corn Crake, редкий вид – гласит карточка. Читаю описание. «Очень скрытная птица, населяющая сырую степь и луга, в том числе сенокосные, в основном в довольно диких районах. Необычный голос может привлекать внимание, в основном рано утром и поздно вечером, часто ночью. Это грубое двусложное карканье, повторяющееся снова и снова, как хриплое кряканье утки». Все сходится. Я набираю «сorn crake» в переводчике. Коростель. Вот она, моя таинственная птица.

12 мая в четыре утра слышу кукушку. Ее голос разносится гулким эхом – приложение, которое я запускаю, чтобы зафиксировать наблюдение, распознает птицу даже сквозь закрытые окна. Я вспоминаю: кукушка-кукушка… Машинально начинаю считать. Сбиваюсь на семи. Но кукушкины возгласы продолжают звучать еще долго.

В тот же день мне удается разобраться с настройками определителя небесных объектов. Сначала приложение показывает трехмерные модели созвездий, и эти картинки сложно соотнести с точками реальных звезд. Я нахожу самый простой режим – линии, которые следуют за встроенным компасом смартфона.