Весной Сыр отравился луковицей нарцисса. Он вылез в окно, которое я оставила открытым, и разрыл клумбу под старой вишней. Наутро кота начало тошнить. Рвота продолжалась сутки. Я позвонила в ветеринарную клинику, и мы поехали в Минск сдавать анализы. Показатели подтвердили серьезное отравление. Доктор назначила амбулаторное лечение. Это значит, что дважды в день в течение недели я должна носить кота на капельницы. Я останавливаюсь у брата в свободной комнате.

В клинике узкий коридор, поэтому я рада, что нас вызывают сразу после регистрации. Вхожу в кабинет, где делают инфузии. Там уже есть пациенты: женщина с тощим маленьким черным котом, которые занимают последний стол в левом ряду. Меня просят поставить переноску на первый в правом. Я спрашиваю себя, почему подумала «пациенты», если лечат только животное, не женщину. Мы разделены не только парой метров, но и газетой «Беларусь сегодня», которую женщина держит перед лицом. Я осматриваюсь.

На полу три вида плитки: два ряда светло-серой образуют внешний прямоугольник, за ним следует ряд грязно-зеленой, в центре – песочно-серая. Плитка сделана под паркет наподобие того, что бывает в бальных залах: вензеля, ромбовидные соединения и фракталы собираются из светло-зеленых с золотом фрагментов. Унылые, но пестрые полы и аляповатые стены – я думаю о том, почему это помещение не сделали нейтральным. Возможно, выбор продиктован стоимостью материалов или тем, что они попросту были у владельцев в остатке. Возможно, этот золотисто-зеленый принт кого-то очаровал. Такое мог выбрать ребенок.

Большие напольные весы. Пять металлических столов, у каждого – черно-бежевый стул. Подлокотников нет, поэтому руки приходится держать на коленях. Мне говорят, что капельница с раствором Рингера-Локка продлится два часа. До меня медленно доходит, поэтому я сначала говорю «хорошо», потом переспрашиваю, какова сегодняшняя доза раствора, точно ли 150. Объем капельницы маленький, и я недоумеваю, почему инфузия продлится так долго. Наконец до меня доходит: капельница ведь для кота. Два часа, повторяю я за медсестрой. Хорошо, говорю снова. У меня с собой нет ни планшета, ни наушников, поэтому я читаю газеты. Электронные «Нью-Йорк Таймс» и «Атлантик» пишут про суд над Трампом, коалиции внутри сената, иранские дроны и бомбардировки Газы. Открываю материал про Иран. На заглавном фото женщины идут мимо огромного плаката с ракетами. Снимки с этим плакатом будут попадаться мне в новостях еще несколько раз. В тиктоке я вижу видео девушек, которые давно переехали из Ирана за границу, но возвращаются навестить родственников. Их взгляд, сосредоточенный на бытовом и домашнем, показывает страну с другого ракурса: как место, где рождаются и любят, где растут сады, где смотрят на закат с плоской нагретой за день крыши. Даже рядом со страшным жизнь не останавливается.

После каждого животного медсестра протирает весы. Спокойный самоед ступает на платформу уверенно, овчарка же припадает на задние лапы – приходится ей помогать. Мопс все время норовит соскочить на пол, и хозяева, пожилая пара, склоняются над ним и держат четырьмя морщинистыми руками. Весы есть только в комнате для инфузий, поэтому передо мной предстают почти все звери, которых приводят на прием. Я рассматриваю и пациентов, и хозяев, и мое беспокойство за Сыра делает взгляд куда более внимательным, чем раньше.

На следующий день я прихожу слишком рано – до приема еще двадцать минут. Стульев рядом с нужным мне кабинетом нет, поэтому прохожу чуть дальше. Свободное место находится напротив двери, где висит плакат с рекламой услуг ЛОРа для собак и котов.

Я заговариваю с женщиной, которую уже видела в инфузионном кабинете. Ее маленький тощий кот на самом деле кошка. Хороших прогнозов нет.

«Ее нельзя вылечить. Я просто продлеваю ей жизнь. Мне все говорят ее отпустить, а я не отпускаю», – в голосе женщины звучат горе и вызов.

Наконец нас обеих приглашают на процедуру. Кошку взвешивают. Хозяйка, нагнувшись к весам, еле слышно говорит: «Кило семьсот сорок». Медсестра, повернувшись ко мне, шепчет: «Господи, дай мне сил». По-видимому, у нее с женщиной давний конфликт. Возможно, медсестра одна из тех, кто пытается уговорить женщину «отпустить» кошку. Медсестра считает это лечение бесцельной тратой времени, возможно, даже эгоизмом со стороны хозяйки. Медсестра, повернувшись к женщине, говорит уже громче: «Сколько-сколько? Сейчас запишем».

Женщина несет кошку к столу: «Кило семьсот сорок. Все падает». Пока медсестра готовит капельницу, хозяйка пытается напоить кошку. Говорит: «Ты же поела сухой корм, теперь попей». Кошка не пьет.

«Давайте лапочку», – говорит медсестра. «Не любит она этого», – усмехается женщина. Прикасаясь к болеющему зверю, они становятся нежнее друг к другу, на несколько секунд забывают свою вражду.

Женщина спрашивает про здоровье Сыра. Я отвечаю, что у него было отравление, но он идет на поправку. Говорю, что Собака (так зовут тощую кошку) сегодня тоже выглядела бодрее, чем в нашу первую встречу. «Вы думаете? Может. Но это ненадолго», – отвечает женщина грустно.

На следующий день я узнаю ее имя и фамилию – они светятся на экране электронной очереди в холле. Я гуглю женщину. Оказывается, она работает в университетской библиотеке. Судя по снимкам, ей тяжело даются публичные мероприятия, которые работницы библиотеки должны регулярно проводить. На фотографиях она выглядит раздраженной, явно не в своей тарелке: строгое лицо над плакатиком с осенними листьями и какой-то цитатой.

Я придерживаю дверь для мужчины, который несет прозрачный пластиковый контейнер с черным пакетом внутри. Когда он проходит мимо, я вдруг понимаю, что это вряд ли мерчендайзер с остатками товара. У кого-то умер зверь. Мужчина кладет коробку в багажник. Я с переноской-рюкзаком на плечах иду к троллейбусной остановке. Я рада, что не оказалась на его месте.

Суббота. Предпоследний день капельниц гепаветариума. Сегодня наш прием задерживается – карликовой пинчерихе с седой мордой делают экстренное кесарево сечение. Когда собаку уносят на операцию, владелица переставляет все свои вещи в дальний угол коридора. Она роняет поводок-рулетку, и тонкая черная лента обвивается вокруг ее лодыжек. Владелица, плача, поднимает пластмассовый корпус рулетки, но не собирает внутрь ленту – просто идет вперед маленькими шагами. Наконец нас приглашают в кабинет. Сегодня Сыр совсем не хочет давать лапу для процедуры – приходится расстегивать секцию посередине переноски, чтобы он не смог забиться в угол. Наконец катетер подключают к аппарату. Я сажусь рядом.

Из-за твердого матраса, на котором я сплю у брата, болит спина, и я горблюсь. Через некоторое время в кабинет торжественно и бережно вносят картонную коробку. Владелица пинчерихи открывает двери и семенит рядом. Хозяйка тощей черной кошки спрашивает, можно ли посмотреть щенков. Владелица соглашается, и я тоже бегу смотреть. Щенята маленькие – на одной своей ладони я могла бы удержать двоих. Их черная шерсть блестит от материнской влаги, и они растерянно попискивают, привыкая к новому миру. Приносят маму. Одна из медсестер остается с владелицей, чтобы помочь приложить щенков к соскам. Мы с женщиной возвращаемся к нашим сияющим металлическим столам и молчим до самого конца процедуры.

В последний день все идет наперекосяк. Новая медсестра, ни о чем меня не спрашивая, приносит капельницу с раствором, который уже не нужен. Я указываю на то, что последняя такая капельница была вчера. Она доказывает, что не могла об этом знать. Я чувствую растерянность и бессилие. Раствор стоит недорого, но я не хочу, чтобы он появился в счете: расходы за лечение и без того велики. Кроме того, меня расстроил тон медсестры, капризный и злобный. Я глажу Сыра, чьи анализы уже почти пришли в норму, и думаю: а что, если бы ему не стало лучше? Если бы он болел так, как Собака, я бы тоже наверняка начала ссориться с персоналом клиники. Даже сейчас мои нервы сдают.

Медсестра распечатывает счет и кладет рядом со мной. Раствора в списке нет, но я не ощущаю облегчения. Я чувствую, что медсестра смотрит на меня с раздражением и упреком. Вручив счет, она тут же выходит из кабинета, и я не могу его оплатить: нужно, чтобы кто-то побыл с котом, пока я схожу к кассе. Пока медсестра отсутствует, я рассматриваю нового пациента. Это старый цвергшнауцер. Его принес сгорбленный и очень худой пожилой мужчина.

У цвергшнауцера впалые бока, обильно поросшие бородавками. Коротко стриженая шерсть – серая, с вкраплениями седины – по цвету в точности совпадает с волосами хозяина. Пес лежит на боку, мелко дрожа. Ладони хозяина придерживают пса за шею и бедра. Все три часа, что длится капельница, мужчина сидит в этой позе, не двигаясь.

Через некоторое время я узнаю, что существует оттенок пигмента, который называется «капут мортуум». Теперь, встречая этот багрово-коричневый цвет, я всякий раз вспоминаю неделю в ветеринарке.