Что значит дом для письма? Наверное, это место, из которого рождается сам голос. Что-то не получило ответа, вопрос связался с языком, ландшафтом и запахом – и вот она, непреодолимая тяга к письму.

Самые большие творческие подъемы, когда я кипела любопытством и бесстрашием, были связаны с ощущением близости райских врат. Я не внутри, но рядом – двойственность подобного положения не обязывала меня бороться с ненавистью и подозрительностью к себе, не заставляла ощущать себя лживой. Я забрела сюда случайно, ничем не заслужив прекрасного вида, а значит, ни в чем нет моей вины.

Я слышу, как у Черной бурчит живот. Она спит неспокойно: кряхтит и вздыхает, дергая лапами. Я думаю, что нужно выпустить ее в туалет, иду к двери. Черная тут же поднимается. Она проскальзывает в приоткрытую дверь, двигая тощим телом. Мы каждый день предлагаем ей пищу, но Черная не хочет есть корм. Она отворачивается от миски, которую я ставлю между ее передними лапами. Иногда она съедает все до конца, но чаще едва прикасается к еде. Бывает, оставляет порцию совсем нетронутой. Потом она просится на улицу, за калитку. Она стоит у забора, переминаясь на лапах, оборачивается и заглядывает в глаза, пока я не подойду. Освобожденная, она бежит искать пропитание. Черная грызет кости, глотает рыбью кожу, потрошит мусорные пакеты, выуживая оттуда картофельные очистки, а потом возвращается к нам. Она воняет заболоченной рекой и рыбой, но под этим таится теплый и свежий запах леса. Вскоре рыба выветривается, и остается только он. Черная пахнет как мох.

Я смотрю на Юпитер, лежащий пониже Луны, на Марс, парящий левее и выше, на звезды Альдебаран, Кастор и Поллукс. Все это парит над сараем Сергея, который умер прошлой зимой. Если пройти на задний двор и повернуться в сторону поля, то можно увидеть Алголь, Мирах и треугольные груди Кассиопеи. Без телефона я узнаю только Кассиопею – на все остальные приходится наводиться через специальное приложение, использующее встроенный в айфон компас и звездные карты. Я вытягиваю руки в сторону неба и читаю латинские и арабские слова, пока собаки бродят по засранному саду. Ветер раскачивает соседские качели-кокон, их цепь скрипит.

Я говорю себе: ты пишешь про землю, потому что сейчас это все, что у тебя осталось.