Мацярдушка – душица.

Оселица – место между домами и рекой.

Чтоб тебя обидеть, нужно железный боб съесть.

Когда у меня появился собственный дом, я ощутила, как под ногами появляется почва. Она, однако, не была твердой – тревога за будущее, которая выражается в постоянных ночных кошмарах, чтении новостей, мониторинге цен на недвижимость и проверке уровня инфляции, никуда не ушла. Я испытывала те же беспокойство и неуверенность, что и раньше, – изменились лишь возможные обстоятельства и сеттинг гипотетической потери. Также в игру вступили новые переменные: мой растущий возраст и ментальное состояние, которое в последние годы стало шатким и уязвимым. Депрессия, с которой я живу почти половину жизни, стала беспокоить сильнее – в том числе потому, что все никак не кончалась. Разлепляя глаза по утрам, я просыпалась не до конца – в голове стоял туман, плотный, как стена, и все, что я читала, видела, слышала и чувствовала, доходило внутрь меня приглушенным.

Я ощущаю, что оказалась в стороне от жизни – точнее, того ее типа, который вызывает очевидное восхищение.

В тиктоке я вижу талантливых семнадцатилетних художниц макияжа, юных фотографок, косплеерок и музыканток, которые учатся на первых курсах университетов, стильных, харизматичных, радостных и полных сил девушек, которые изобретательно и стильно одеваются, много читают, горячо спорят, влюбляются, ищут ответы, создают. Я лежу в постели, сижу в гостиной с отсутствующим взглядом, складываю цветные кубики и сортирую игральные карты в приложениях айфона. Мои мысли обрываются, наталкиваясь на пессимизм и невозможность сказать о чем-либо определенно и твердо. Внутренне я убеждена, что все это не стоит усилий. Я с ужасом вспоминаю, что у меня не будет пенсии и, возможно, детей, а значит, в будущем мне не на что положиться. Бывает, смерть кажется мне хорошим сценарием – больше не нужно барахтаться в каше реальности, переключаться между регистрами внимания и мышления, школить себя аффирмациями и аутотренингами. Когда истекает месяц и можно закончить попытки уложиться в бюджет, я с облегчением выдыхаю, но вскоре начинаю ждать конца и нового – этот бюджет тоже оказался неудачным, расходящимся по швам.

Еще в начальной школе я поняла, что выгляжу беднее других. Джулия, худенькая смешливая девочка с третьего ряда, спросила о моей одежде. Правда ли, что вся она из секонд-хенда. Ее голос звучал дружелюбно, но я ощутила тревогу. Нет, произнесла я. Это не было ложью – мне вообще не покупали одежду, даже в секондах. Все, что мы с братом носили, отдали маме ее подруги. Странно, сказала Джулия задумчиво. Она скользнула по мне взглядом, словно пытаясь незаметно свериться с тем, что предположила. Я не знаю, где можно купить такую одежду, добавила она. Я ощутила ужас – ее тон был спокойный, и я не понимала, что именно сейчас происходит. Я привыкла к бесхитростной детской вражде с обзывательствами, обидными считалками и прозвищами, и то, что было похоже на обычный разговор, поставило меня в тупик. Я замерла, пытаясь подобрать слова для ответа, но Джулия уже задавала следующий вопрос: «Кстати, а где именно тебе купили одежду, в которой ты сейчас?» Кровь прилила к лицу, от крови набухла шея, и горло вдруг стало узким, а голова, также полная крови, – тесной. Я заговорила сбивчиво, смущенно и отчаянно – мне хотелось убедить одноклассницу в том, что мои странные вещи все же имеют происхождение. Я стала рассказывать про туфли, купленные в магазине гродненской обувной фабрики «Неман», – обувь была единственным предметом, который доставался мне новым – но Джулия смотрела за мое плечо, еле заметно улыбаясь, и я понимала, что говорю напрасно.

До того, как соседка по парте по имени Наташа заразила меня вшами, все было терпимо. Моя старая и немодная одежда привлекала не так много внимания, как обритая налысо голова.

Наташа была из многодетной семьи. С матерью, братьями и сестрами она жила в общаге обувной фабрики через дорогу. Отцы детей пропадали на шабашках в России, в запоях и тюрьмах. Наташа рассказывала мне, как трудно ей делать уроки: в тесном жилище не хватало места для того, чтобы разложить учебники и тетради, а вечный шум отвлекал от заданий. Кроме того, ей приходилось следить за младшими: забирать их из сада, разогревать или готовить ужин, решать их споры и разнимать драки, переодевать в чистое, утешать и развлекать.

Наташа подолгу носила одну и ту же одежду. От нее пахло сыростью и старой мебелью. У нее постоянно заводились вши – злобная фельдшерица часто утаскивала Наташу в свое логово после общеклассных осмотров. Не знаю, почему ее не отсадили за отдельную парту на время болезни, почему не предупредили мою мать о том, что нужны особые гигиенические меры. Фельдшерица уводила Наташу ни слова не говоря, учительница началки Анжела Андреевна молчала, когда Наташу дразнили за многодетную семью, разных отцов и пьющую мать. Наш класс самостоятельно вырабатывал правила социальной навигации: бедные и странные достойны осмеяния, отличия и особенности не поощряются, неудачи и уязвимости – козыри в травле. Наташа держалась тише воды ниже травы: носила только серое, белое и черное, не пользовалась косметикой, почти не делала причесок. Она контролировала каждое свое движение, поэтому я, сидя в двадцати сантиметрах, не замечала, что она болеет. Наташа почесывалась время от времени, словно ей не так уж этого и хочется – легче было предположить нервозность, а не педикулез.

Я же стала чесаться настойчиво и часто. Хуже всего было по ночам. Запустив пальцы в темное каре, я царапала кожу головы, пока мать не говорила: «Да спи уже». Я старалась не двигаться, но зуд не проходил. Спустя некоторое время мать заподозрила неладное. Она усадила меня на табуретку и, хоть еще стоял день, включила свет. «Сколько же тут гнид», – воскликнула мать с ужасом. Она отвела меня в ванную и велела раздеться. Пошарила в корзине, вынула упаковку одноразовых бритв и достала одну, потом сходила в комнату за ножницами. «У тебя вши. Они кусаются, и их будет становиться все больше – вши откладывают яйца. Эти яйца липкие, они крепятся у корней волос, поэтому придется тебя побрить», – сказала мать. Я разрыдалась. Завтра нужно идти в школу, и было невозможно представить, что я войду в класс без волос. Я пробовала поспорить: доказывала матери, что надо мной будут издеваться, что все будут пялиться и показывать пальцами – не только мой класс, не только вся началка, но и старшеклассники, с которыми мы встречаемся на большой перемене в столовой. Мать была непреклонна. Она строго сказала, что я должна это выдержать, приводила какие-то героические примеры. Особенно мать упирала на то, что налысо бреются последовательницы Павла Глобы. Мать и ее подруги делали это в тот год, когда плели пояса кушти из цветных нитей, а потом ездили в Минск для проведения обряда. У меня есть фотография: женщины в белых костюмах (похожие носят на тхэквондо) стоят в несколько рядов, почти у всех колючие короткие ежики. Края их самодельных цветных поясов заканчиваются кисточками – словно волосы, чуть изменив вид, перенеслись с голов матери и ее подруг на талии, обернулись священными оберегами древней и далекой религии.

Мать рассказывала про сакральный смысл бритья, а я продолжала всхлипывать. Я знала, что взрослые женщины иногда ходят без волос – такое показывали по телевизору, в фильмах, где были дерзкие и опасные героини. К примеру, в «Пятом элементе» актриса Ева Сальвейл играла инопланетянку с татуированной лысой головой. Но лысых детей я в фильмах не видела. И поясов кушти у детей не было тоже. Я возражала, но силы уже были на исходе: одетая мать, стоя во весь рост рядом с ванной, не выпускала из рук ножниц, а я, голая, сидела внутри. Моя судьба, в общем-то, была решена задолго до того, как я произнесла последнее слово.

Щелк-щелк – пряди, срезанные стальными лезвиями, падали мне на ладони. Когда мать убрала длину, она тщательно вымыла ножницы и положила на полотенце сушиться. Потом намылила мне голову и стала водить по ней бритвой. Я не узнавала себя в зеркале – инопланетянка, дикарка, чучело. «По-моему, выглядит нормально», – сказала мать. Для школы мать купила мне несколько вязаных крючком шапочек. Одна была белая, вторая – бледно-синяя, а третья – желтая. У каждой сбоку было по вязаному цветку в тон. Шапочки ничего не прикрывали: ряды свободной вязки позволяли рассмотреть, что под ними бритая голова. Старшеклассники несколько раз срывали эти шапки и, прищурившись, рассматривали меня, словно энтомологи. Дети из младших классов полукругом выстраивались за их спинами. Раздавался смех.

Иногда старшеклассник передавал шапочку кому-то из публики, и тогда я бросалась за ней. Но шапочка продолжала гулять. Ее то передавали над головами, чтобы меня подразнить, то тайком совали в карманы. Наконец мне удавалось перехватить шапку. Я натягивала ее уродливым вязаным цветочком вперед и возвращалась на первый этаж. На переменах я старалась не выходить из класса, особенно если там была Анжела Андреевна: так можно было немного расслабиться и перевести дух.

Я много думала о том, почему мать это сделала. В 2005-м бритье наголо было радикальной и неоправданной мерой. Специальные шампуни были в каждой аптеке и стоили недорого. Может, у нее не было сил каждый вечер после работы проверять мою голову и вычесывать мертвых вшей? Или, возможно, она верила, что такая духовная закалка пойдет мне на пользу?

У меня почти нет фотографий того периода. Снимков из детства вообще мало – фотоаппарат появился, когда мне было около одиннадцати лет, я купила его сама, накопив деньги с бабушкиных подарков. Чаще всего фотографировала именно я, поэтому в кадре были другие: мама, брат, дедушка, толстый компьютерный монитор и кактус в ярко-оранжевом кашпо, старый белый медведь с печально повисшей головой. Фотографий становится много только после того, как распространяются мобильные телефоны с цветными экранами. Я делаю селфи или прошу брата нажать на кнопку. Позже, когда телефоны становятся сенсорными, фотографии фиксируют уже каждый период жизни. У меня есть несколько снимков и с Еленой. Мы стоим на крыльце Нового замка в день вручения золотых медалей. На мне платье со сложным цветочным узором и бантом у шеи, поверх него – пиджак. Елена, выше меня на две головы, одной рукой держит раскрытый зонт, другой – обнимает меня за плечи. От влаги, стоящей в воздухе, мои волосы чуть вьются. Еленину челку треплет ветер. Будущее разворачивается передо мной изобильным садом. Школа осталась позади. Теперь можно скрыться и затеряться.

Много лет назад, стоя в кругу детей, которые передавали друг другу мою вязаную крючком шапку, я ощущала стыд. Страшненький гербарный образец, который необходимо рассмотреть, – вот что значило мое положение. Если в тебе разглядели отличие, ты окажешься в центре круга и тебя будут трепать, словно учебник перед контрольной. Хищное, недружелюбное любопытство заставит плечи соприкоснуться, спины сблизятся, образуя стену, и пальцы будут нащупывать ладони, которые с готовностью примут жалкий, ничего не скрывающий головной уборчик – так происходит упражнение на синхронность, так изучаются местоимения «мы» и «они», так затверживаются числительные (восемь и одна, три и одна, двадцать два и одна). Чему равно расстояние от центра окружности до любой точки на этой окружности? Бесконечности.

В деревне к человеку прикованы взгляды. Городская анонимность здесь недоступна: проходя мимо чужого дома, гуляющие рассматривают сад и забытые в нем вещи, проникают между неплотно задернутых штор, запоминают освещенный, словно сцена, интерьер гостиной. Тебя видят, когда ты, присев на корточки, тянешь из земли сорняки (разрез платья до самой талии, а волос-то на ногах сколько, и синячищи такие, и не расчесалась опять, и снова набрала вес, интересно, сколько ей лет). Тебя видят, когда ты ешь и принимаешь доставку из «Евроопта». Следует знать, из каких точек улицы открывается вид на твои вечерние окна. Следует помнить, под каким углом лучше всего просматривается задний двор. Головы поворачиваются одновременно, разговор затихает. Мы здороваемся. Я возвращаюсь к работе на клумбе, зная, что на меня продолжают смотреть. Я и сама разглядываю обстановку и растения чужих дворов.

Писать – это тоже пренебрегать стыдом, не пользоваться возможностью скрыться.