«Сначала нужно место расчистить», – цитировала Елена, разводя руками стопки документов, распечаток и листочков. Поверхность стола обнаруживалась внизу, словно дно Красного моря. Цитата была из «Отцов и детей» – эти слова произнес молодой нигилист Базаров, отвечая на вопрос о том, что же может построить его учение. Судя по тому, с каким удовольствием Елена цитировала фразу, она привлекла ее внимание недавно. Текст, который она из года в год разбирала со старшеклассниками, обнаруживал для нее все новые грани, и, когда я была в десятом классе, ее начал занимать вопрос о праве на изменения. Наслаждаясь тем, сколько иронии ее тон придавал фразе Базарова, Елена демонстрировала его неправоту.

Иногда она рассказывала мне о своих наблюдениях, но чаще я замечала, что она о чем-то думает, по косвенным признакам. Например, по этому настойчивому радостному цитированию и по особого рода вопросам. Елена время от времени спрашивала меня о чем-то, что не касалось наших занятий. Было ясно, что она задает вопрос для того, чтобы узнать меня. Бывало, Елена рассказывала что-то в ответ. Ей нравилось говорить о матери, коллегах, бывших учениках и чиновниках из отдела образования. Про бабушку она почти не говорила. Только после смерти Елены я узнала, что они жили в одном городе.

Семья Елены жила в Гродно несколько поколений. Здесь родилась ее бабушка Фекла и, возможно, прабабка с прадедом тоже. Елена ничего про них не знала. Вероятно, это были мещане, которые уважали культуру и науки, верили в гуманизм и прогресс. Они отправили обеих дочерей в гимназию и позволили им продолжать образование после. Серафима, сестра Феклы, уехала учительствовать в Брест, Фекла тоже стала работать в школе. Наши с Еленой семейные линии двигаются в пространстве и времени, иногда совпадая. Так происходит и с траекториями ее и моей жизней. Где-то изгибы накладываются друг на друга, где-то – опрокидываются в противоположные стороны, и различие столь велико, что становится видом связи.

Семью маминых деда и бабки могли бы раскулачить в двадцатые годы, но тогда деревня еще не была в составе СССР. В сороковые ситуация уже была другой. У деда реквизировали землю, но самого не сослали. Семье даже позволили остаться в их прежнем доме – дед устроился на должность лесника и продолжал присматривать за любимыми деревьями и зверями. Этот лес когда-то принадлежал им, Драгунам.

В детстве мать часто гостила в этом лесном доме. Именно он стал для нее вещественным воплощением счастья. Мать, как, по-видимому, и мой прадед, считала Октябрьскую революцию стихийным бедствием. В Елениной семье связь с Советским государством была определеннее и крепче.

Еленина бабушка Фекла была убежденной коммунисткой. Она не просто заняла сторону, оказавшуюся сильней, – Фекла поверила идее нового государства, которое обещало единство и сходство, еще до того, как установилась его власть. Сестра Феклы Серафима тоже истово верила – но другому. Она была замужем за Лукой, баптистским проповедником, увлеченным историей и культурой Беларуси. Серафима делала противоположную сестре работу – изучала различие и отдельность. Серафима и Лука, как и предки моей матери, жили на территории Западной Беларуси. И при Польше, и при Советах им приходилось трудно: польское правительство закрыло беларусские школы (Серафима преподавала в одной из них), советское – начало гонения на религию.

В 1941 году семья была арестована органами НКВД. Серафиму с детьми сослали в Алтайский край, где они провели пять лет. Луку же приговорили к расстрелу, однако привести приговор в исполнение помешала война. Рассказывая об этой части семьи, Елена концентрировалась на Луке, хотя кровной родственницей ей была только Серафима. Проповедник, чудом избежавший расстрела, – мощный литературный образ. Он напоминает о Достоевском: подготовка к смерти, внезапное возвращение в ряды живых, несколько лет мытарств – и наконец установление нормального, удобного для работы быта, позволяющего осмыслить свое прошлое.

Серафиму не должны были расстрелять – ее всего лишь сослали. Это неконкурентоспособная, травоядная беда. Правда, Лука оказался на свободе намного раньше жены. Он не должен был заботиться о детях. Он не стирал окровавленные трусы в холодной воде сибирских рек. Двоюродная бабка Серафима, несколько лет работавшая в суровом и неродном месте, не проявилась в Еленином рассказе. В исторических справках и обзорах про деятельность ее мужа образ Серафимы тоже расплывается, ускользает.

Почему я не спросила Елену, поддерживала ли ее бабка связь с Серафимой? Если да, то о чем они могли говорить? Как сложилась жизнь бабки Феклы? Где родилась и провела детство Тамара? Кем был ее отец? Дружна ли была Тамара с сестрой Ксенией?

Я не задавала Елене наивных вопросов. Держась узкой тропы, которая, как мне казалось, вела к Елениной любви, я изо всех сил пыталась не оступиться. Это значит – не показаться фамильярной и глупой, но и не слишком умничать. О жизни нужно было говорить экономно расходуя торжественность, отдавая должное простым радостям, но не впадая в безвкусицу. Я боялась, что Елена меня оценивает, и сильнее всего пугало то, что она, кажется, делает это безотчетно. Словно ручка с красными чернилами, она была неразделима с оценкой. Еленина уверенность властвовала надо мной: в том, как железно она себя проявляет, как полно присутствует, Елена походила на большого или чарующе редкого зверя. Она смотрела на меня так, как смотрят птицы – склонив голову и прищурив глаза. Как странно – и городская квартира, в которой она выросла и прожила всю жизнь, и учительская работа, и административные должности сформировали ее как явление природы.

Я думала о теме детства как о том, что сближает нас на новом уровне. Мы обе были нежно привязаны к прошлому, к воспоминаниям о наших матерях и тому особому чувству времени, которое бывает у детей. При этом я узнала о Елене гораздо меньше, чем мне бы хотелось.

Сейчас я бы спросила:

Что ты любила есть в детстве?

С кем ты дружила?

Какие у тебя были игрушки?

Какие книги тебе читала мама?

Что ты очень сильно хотела, а тебе не купили?

Когда ты стала самой высокой из всех детей?

Зачем в школе директор, если, кажется, всем была ты?

Зачем районо, если всем была ты?

Я бы никогда не спросила:

В кого вы были влюблены?

После отца у вашей матери не было других отношений?

Светло-сиреневый цвет Елениной мертвой кожи напомнил мне одно блюдо из детства. Мать смешивала творог и сметану, а потом добавляла туда немного варенья.

После смерти матери Ролан Барт начал «Дневник траура» – короткие, отрывистые записи на карточках, которые отражали путь его скорби. Барт хотел сделать из них книгу, но проект остался незаконченным.

«С момента смерти мамы, вопреки упорному усилию (или из-за него) осуществить большой писательский проект – растущая утрата уверенности в себе и в том, что я пишу», – замечает философ. Я раз за разом перечитываю эту цитату – ее смысл ускользает от меня. Доходя до конца фразы, я каждый раз забываю ее начало, и читаю снова, уже не помня конец. Наконец я поняла: после смерти матери Барт перестал чувствовать уверенность. В его мире пошатнулись основы, и трагедия затронула сам способ мыслить.

«[…] Я никогда не совпадает с моим изображением; ведь изображение тяжело, неподвижно, упрямо (поэтому общество и опирается на него), а Я легко, разделено, распылено, оно как щепка в море, которая не стоит на месте, постоянно меняя положение в сосуде моего тела», – пишет Барт. Он отрицает возможность нейтрального, сугубо анатомического тела – оно, как и его изображение, всегда что-либо выражает, никогда не состоя в первой степени самого себя. Я беспрестанно вглядываюсь в Еленины снимки: они сохранены в особой папке на телефоне, систематизированы в приложении на планшете, существуют физически в фотоальбомах и папках в моем кабинете. Я могла бы повторить ее лицо и тело, перенести его черты на бумагу, как переписывают наизусть заученный стих. Но я не знаю, что означает это лицо, что происходит за черно-белыми и цветными глазами.

Елена наверняка читала Лотмана – еще одного семиотика культуры. Лотман считал, что чаще всего люди не реализуют подлинные формы чувственности, а имитируют культурные модели. Эти модели утверждаются прежде всего литературой. Проще говоря, мы сначала узнаем, как правильно чувствовать, а потом обучаем себя этому, восхищенные красотой, увиденной в книге.

Фанни Хау пишет: «Иисус – единственный, о ком известно, что он действительно умер». Она продолжает: «Неизвестно, умерли ли другие люди, потому что они так и не вернулись». И еще: «Скорбь учит любить без объекта».