После выпускного я впервые оказалась у Елены в гостях. Я нервничала, поэтому смотрела по сторонам украдкой. Меня впечатлило, что чай подан в гостиную – в моей семье все комнаты использовались для сна, и гостей обычно приглашали в большую кухню. Почти у всех моих друзей было так: в каждом помещении спал кто-то из членов семьи, но в самой большой комнате днем создавали видимость «зала» – прятали постельные принадлежности, складывали диван и убирали личные вещи. Родители моих подруг спали на раскладных диванах, пока их дети не вырастали. У многих в квартирах кроватей не было вообще – только эти раскладные диваны и кресла, угловые тахты и оттоманки. У Елены тоже было так – один диван, всегда разложенный, в спальне, другой, на котором спала я, оставаясь на ночь, в гостиной. Но ее гостиная не просто притворялась, как у других, – было заметно, что здесь действительно сидят за книгой, пьют чай, листают журналы. Я привыкла стыдиться себя, бедности и странности своей семьи, но Еленин зал вызвал во мне смущение не только поэтому. Я впервые в жизни задумалась, что все это может быть по-настоящему: интеллигентность, внимание к деталям, быт, исполненный красоты и не связанный при этом с большими деньгами.

Тамара, Еленина мать, вышла поздороваться и вернулась в спальню, а мы с Еленой остались в гостиной. Я принесла ей книгу Веры Полозковой – другой современной поэзии я тогда не знала, а мне хотелось подарить Елене что-то такое, что не было связано со школой, что относилось скорее к моему времени, чем к ее. Просторное кресло, в которое меня усадили, слегка опрокидывало назад, засасывало вниз, и я ощущала неловкость. Елена подбадривала, просила не молчать: «Я тебе больше не учительница». В конце вечера она подарила мне небольшие настольные часы в виде яблока. Они были выточены из оникса – круглый циферблат посередине, золотистые листик и веточка наверху.

Сад жизни оказался куда более сложным местом, чем виделось мне после выпускного. Редкие люди прогуливаются по нему, наслаждаясь прекрасными цветами и тенью больших деревьев. Остальные выпалывают сорняки, сажают, поливают, обрабатывают, ждут, часами стоят на солнце, согнув ноющие колени, потирая больную спину, чтобы вырастить несколько прекрасных ростков, получить новый вид, который так нужен.

Елене нравилось, когда я отвечала пространно и долго, но последнее слово всегда было за ней. Она подытоживала и оценивала сказанное. От этих резюме у меня оставалось чувство непонятости – что-то исчезало, что-то, напротив, начинало звучать уверенно и определенно. Я не узнавала себя в ее изложении – как, наверное, и Елена не узнала бы себя в этом тексте.

Я не умела выдержать эту двойственность: Еленин тонкий ум и ее же страсть к обобщению и краткости. Много раз, сидя в Елениной гостиной, я думала: чего же ты от меня хочешь? Было ясно, что разговором всегда владеет Елена, а мне остается только разгадывать его правила, осторожно ощупывать заградительные системы, которые расставлены раз и навсегда.

Главная проблема деревни – скука. Город предлагает простые способы ее развеять, а деревня заставляет придерживаться определенной дисциплины, без которой жизнь начнет казаться пугающей. В деревне нужно смотреть – внимательно и со знанием дела. Здесь важно слушать.

Елена проводила вечера дома. Нужно было проверять тетради, готовить задания и заполнять документы. После, чтобы бумаги исчезли, она включала фильм или открывала новый номер «Иностранной литературы».

Помню, как Елена принесла мне один из таких журналов, когда я гостила у нее с ночевкой. Она проснулась чуть раньше меня. Открыв глаза, но еще не подавая виду, что не сплю, я прислушивалась к ее негромким шагам. Елена умывалась, аккуратно переставляя баночки и тюбики, с шуршанием снимала с крючка полотенце. Тихо открывала дверь и, поскрипывая половицами, шла на кухню. Журчала вода. Чайник с легким звоном опускался на плиту. «Здравствуйте», – сказала я. Елена ответила, что сейчас приготовит завтрак. Я предложила помочь, но Елена отказалась. «Просто посиди», – ответила она. Я умылась и убрала постель: сложила друг на друга одеяло, простыню и подушку, сдвинула все это к самому краю дивана. Больше делать было нечего. Елена, словно почувствовав это, вошла в комнату, пошарила в застекленной дубовой полочке и протянула мне открытый номер «Иностранки». Там была повесть Роберта Ная «Миссис Шекспир». Я прочла ее с удовольствием, пока Елена делала бутерброды и заваривала чай. За завтраком мы немного поговорили о тексте. Точнее, Елена задавала вопросы, а я должна была отвечать. Я так и не узнала, почему Елена выбрала именно эту повесть и что думала о ней. Я не попыталась воспротивиться Елениным вопросам, не задала ей собственные – и, возможно, дело не только в том, что в прошлом мы были учительницей и ученицей. Думаю, меня подавляли дубовая мебель, акварели в багетах и паспарту, парадный сервиз и большой фикус в напольной кадке. Гостя то у матери, то у Елены, я вспоминала, насколько разным было наше с Еленой социальное происхождение. Это пробуждало застарелый и могучий стыд.

Конечно, Елене приходилось думать о деньгах. Ее семья не была обеспеченной в той степени, когда уже не смотришь на ценники в продуктовых. У них не было ни машины, ни дачи. Мебель в спальне осталась еще советская: дверцы шкафа, покосившиеся и рассохшиеся от времени, не закрывались до конца, а диван продавился посередине. Но это была достойная жизнь – при должном планировании можно было что-нибудь себе позволять. Они обновили гостиную, выложили плиткой ванную. Кухонный гарнитур тоже был не советским, а современным. Елена ездила отдыхать и покупала духи в дьюти-фри или на скидках.

Елениной матери назначили неплохую пенсию, так что она, даже перестав работать, продолжала поддерживать дочь.

Такие редко бывают счастливыми

Люда! Спасибо за поддержку, за все, что написала о своей маме. Моя мама была красивая, благородная, умная, в молодости романтичная. Такие обычно редко бывают счастливыми. Личную жизнь она не устраивала, а жертвенно и всецело посвятила свою жизнь мне. На фоне ее любви все было мелким. Мы больше чем на месяц не расставались. Все это не очень правильно с точки зрения обычного человека. Но мне жалеть не о чем. Просто больше ничего не осталось. Хочу спросить, как ты пережила (пережила ли?) свою беду. Как твои внуки? Заранее благодарна. Обнимаю.

Люда! Читаю твое письмо и вижу тебя, твой сильный боевой характер (это я понимаю теперь) проявлялся уже в юности, равно как и твоя неординарность. Ты сильная, и поэтому справляешься. Дай бог тебе в дальнейшем избегать тяжелых бед, на твою долю уже хватило. Я же слабая, поэтому… Рада была узнать, что с внуками кризис миновал. Все, что ты написала мне о маме, о семье, для меня важно. Я тоже, смутно, правда, вспоминаю твою маму, рисуется образ сильной и ухоженной женщины, возможно, властной. Моя была другая. Потерялся было альбом с фотографиями. Сейчас нашла и над каждой плачу. Класс наш был не очень везучий. Лидия Макаровна, потом Сивацкая – не предел ученических мечтаний. Дружными были «В» и «Б», они и сейчас поддерживают контакты. Весной умер Иван Антонович – я с горечью узнала об этом. Несколько лет назад я увидела его, решила подло пройти мимо, а он поздоровался. Мне стало стыдно, я вернулась, извинилась. Мы поговорили. Выглядел он хорошо в свои восемьдесят лет, но жаловался на больное сердце. Смотрю на фотографию в четвертом классе и вспоминаю, что уже давно нет в живых Муккеля, Вани Ломеко, Чечика (я до сих пор помню твои смешные стихи в его честь). Особенно мне жаль Сергея Клецкова. Случайно узнала, что в течение года у Бобровой Оли умерла мать, а через несколько месяцев – старшая сестра Наташа, может быть, ты ее помнишь. Оля в Италии, на похороны не приезжала. Зато, судя по постам и фотографиям, успешна живущая в Москве Варварина Марина, правда очень изменившаяся. Спасибо тебе за письма. Семья дает силы жить. Кстати, твой муж на фотографиях очень симпатичный. А ты, по-моему, не меняешься. Береги себя. Всегда рада любому известию. Обнимаю

– пишет Елена бывшей однокласснице.

Оставшись без матери, Елена лишилась редких, но таких важных радостей. Она продолжала работать на пенсии, потому что прожить на социальные выплаты было едва ли возможно, хотя работа давалась ей тяжело. После смерти матери Елена уже не ездила к морю.

Когда я приходила в гости, она покупала баночку маскарпоне и итальянское печенье для тирамису. Когда я пишу это, то предполагаю, что фраза звучит для разных людей по-разному – кто-то, возможно, не поймет, что именно я пытаюсь сказать, поскольку заказывает десерты в кофейнях больших городов, в заведениях, где сладкое готовят с нуля, не привозят в виде готовой заморозки.

Затянуть пояс – это ходить в специальные магазины, где продукты стоят на деревянных поддонах, где ты впиваешься ногтями в пластик, удерживающий вместе упаковки гречки и сахара. Это читать акционные листовки всех магазинов, запоминая и сравнивая цены. Это покупать хороший шампунь и гель для душа впрок, пока они на скидках, чтобы обеспечить себя до тех пор, когда цену опять понизят.

Я рассматриваю Еленино заявление, адресованное на место работы ее матери.

Председателю правления

Облпотребобщества

Бубенчику А.В.

от *** Елены Ивановны

Заявление

Прошу оказать мне материальную помощь ввиду смерти моей матери *** Тамары Михайловны, которая проработала в системе потребкооперации с __ до __ года.

Долгое время работала начальником финансового отдела, была членом правления облпотребсоюза.

Дата, ФИО, подпись

Иметь:

Паспорт

Копия свидетельства о смерти Тамары

Копия свидетельства о рождении Елены

Не знаю, отправила ли она это заявление. Была ли эта бумага черновиком – или же это единственный экземпляр просьбы, которая показалась ей унизительной?

В другом заявлении, уже в ЖЭС, Елена просит что-нибудь сделать с плесенью, покрывшей западную стену кухни. Стена была наружная, и ветер, разгонявшийся над малоэтажным частным сектором, бил в нее со всей силы, принося с собой дождь и снег. Архитекторы просчитались с гидро– и теплоизоляцией. При жизни Елены я заходила на кухню всего пару раз. Тогда, занятая чайными чашками и тарелками, я не могла рассмотреть черное пятно, расползавшееся от самого плинтуса. Потом, уже после ее смерти, я долго разглядывала плесневелую полоску обоев. К тому времени я много знала об этом: в роликах про строительство и ремонт, которые я начала смотреть после покупки дома, плесень была первой в списке напастей американских домов. Многие ролики были похожи на детектив. Сначала объявлялось, что у семьи, переехавшей в дом, появились проблемы со здоровьем: дети постоянно простужались, у матери началась депрессия, отец чувствовал хроническую усталость. Вызывали специалистов. Люди с приборами по определению влажности обследовали дом. Лом врезается в гипсокартонную на деревянном основании стену, крупный план пробоины – а там густые, темные, зловещие пятна. Плесень.

Когда именно она появилась на Елениной кухне? Как сильно влияла на здоровье? Я знаю, что Елена тяжело перенесла ковид: она лежала с температурой под сорок, а после у нее появилась одышка. Многие действия, которые прежде давались Елене легко, она теперь выполняла с трудом.

Но в целом Елена казалась пышущей силой. Меня поражала ее хозяйственность: почему-то я была уверена, что хорошо готовят только семейные люди, а книжницы вроде меня и Елены питаются чаем, бутербродами, йогуртом и овсянкой. Это оказалось совсем не так. У Елены я ела индейку и креветки, кету и зубатку, запеченную картошку с золотистой корочкой и нежнейшее пюре, домашние десерты и с пылу с жару печенье. Елена ловко управлялась с большими сковородками, кастрюлями и подносами. Гремя посудой, она сливала воду, раскладывала еду по тарелкам, несла, не проливая, полные до краев чайные чашки.

Впрочем, когда дело шло к ночи, она терялась и грустнела. Энтузиазм и уверенность, с которыми она прежде орудовала на кухне, испарялись. Еленины черты лица заострялись, из-под давно стершихся помады и пудры проступала болезненно бледная кожа. В тот раз, когда я впервые осталась ночевать, мы обе чувствовали растерянность и неловкость. Елена предложила это сама, и я, подумав, что ей сейчас тяжело оставаться одной, согласилась.

Она принесла постельное белье и положила его на подлокотник дивана. Я поблагодарила и начала расправлять простыню. Елена стояла рядом, по-видимому не понимая, нужна ли мне помощь. Кажется, мы обе были смущены тем, что это происходит впервые и что мы не знаем, как действуют здесь законы вежливости. Елена сомневалась в том, кто должен стелить постель, и я тоже не была в этом уверена. Мы обе знали, что этикет сейчас не особенно важен и что нужно просто продолжать, пока смущение не пройдет, однако неловкость и суета наэлектризовали воздух. Наконец я покрыла диван простыней, и самое сложное осталось позади. Елена, понимая, что я справлюсь с наволочкой, ушла в спальню. Я достала зубную щетку и наконец взглянула на себя в зеркало. Щеки были розовыми.

Я легла на постель, приготовленную в гостиной, и погасила свет. Большие двустворчатые двери остались открытыми, и Елена тоже не закрыла дверь в свою спальню. Я слышала, как она включает компьютер и, скрипя стулом, придвигается поближе к экрану. Компьютер издавал тот особый электрический звук, какой бывает у старой техники. Щелканье клавиш перемежалось со звуками какой-то онлайн-игры: нежные взрывы, одобрительные возгласы, фанфары. Возможно, она выстраивала в один ряд конфетки, или сортировала предметы, или переливала жидкости – такие игры, монотонные и предсказуемые, перед сном открываю и я.

Наутро Елена сказала, что к следующему моему приезду сделает тирамису.

Я предложила привезти савоярди из Минска. Елена ответила возмущенно. Что за фокусы – она и так знает, где купить савоярди. Она знает, где найти хорошую кету и зубатку, она умеет все это выбрать и приготовить.

Столичная добытчица, миссионерка больших магазинов – почему я подумала, что в Гродно не найдется печенья?