За год до смерти Елены я купила дом в деревне под Минском. Это бывшая почта, которую пришлось долго ремонтировать: менять полы, снимать гипсокартон и шлифовать деревянные стены, изъеденные короедом. После ремонта здание сильно изменилось, однако опытный глаз узнает в нем общественное прошлое. Почти идеальный квадрат со множеством окон – раньше в деревнях так не строили. Я встречаю здесь уже вторую зиму. Среди полей, в двадцати минутах езды от ближайшего города, мой дом в холодное время года превращается в одинокую крепость. Иногда на кофе заходит соседка Арина, но в основном людей я вижу только по выходным, если кто-нибудь приезжает в гости. Это значит, что зимой я работаю с текстами: читаю и участвую в ридинг-группах, редактирую чужие рукописи, пишу. Мой кабинет находится на чердаке. В углах, где скат крыши становится слишком низким, лежат остатки утеплителя, стоят коробки с походным снаряжением и одеждой не по сезону. Перед ними – стеллажи, где я храню книги и то, что мне хочется иметь под рукой во время работы. Здесь есть пластиковый контейнер с благовониями, спичками и кремом для рук, доска садху для стояния на гвоздях, керамическая скульптура в виде костей женского таза, сделанная Н., и небольшая коллекция пластиковых зверей. Год назад я разложила здесь фотоальбомы, записные книжки и папки, оставшиеся от Елены. Они лежат в разных местах чердака: некоторые – на маленьком белом столике в самом углу, некоторые – рядом с моим рабочим местом. Наследие деда по отцовской линии тоже здесь, но виртуально: его книги и тексты, фотографии и сайт про мертвую деревню Велимов, отселенную после Чернобыля, хранятся в телефоне, ноутбуке и планшете.

На моем чердаке нет окон. Сначала я думала, что от этого будет трудно – отсутствие естественного света обычно создает тягостное ощущение изоляции, искусственности, давления. Оказалось, что обстановка мансардного кабинета хорошо влияет на мой СДВГ. Синдром дефицита внимания требует специальных подходов к рабочим и бытовым задачам, и разным людям в этом помогает разное. Моим решением оказался этот кабинет. Без развлечения в виде окна, с крутой высокой лестницей, подниматься по которой можно только крепко держась за перила, он дисциплинирует меня и удерживает на одном месте. Я переношу заметки с телефона в основной файл. Я редактирую, перекомпоновываю и переписываю. Количество знаков растет небыстро, поскольку я постоянно возвращаюсь к уже написанным кускам. Письмо, как и публичные выступления, все еще вызывает у меня тревогу – что, если я вдруг разучусь это делать?

К тому же в этом тексте я работаю с невозможностью узнать нечто сверх уже известного – по крайней мере, в событийном плане. Я внимательно прочитываю каждую страницу Елениных блокнотов, подолгу держу перед глазами каждую фотографию, но там нет ничего такого, что можно было бы счесть тайным жизненным поворотом. Я заочно знаю многих людей, соседствующих с ней на снимках: ее мать, некоторых друзей и учеников, что становятся старше и сменяют друг друга в этих плотно заполненных альбомах. Я прочитываю страницы упражнений на чередование гласных в корне, слитное и раздельное написание, расстановку ударений и запятых. Номера телефонов врачей и цены турфирм.

В блокнотах нет того, что я ищу, и мозг невольно начинает создавать искомое самостоятельно.

Просыпаюсь от ощущения, что по мне ползет клещ. Стряхиваю его впотьмах, спросонья, а потом ищу с фонариком – нужно убить. Клещей оказывается двое. Я зажимаю их между подушечками пальцев и несу в уборную, чтобы утопить. Мне снилась Елена. Она жива, но я смотрю на нее как будто сквозь стекло, не допускающее контакта. Я вижу ее в разных обстоятельствах: пожилую и усталую в президиуме актового зала, молодую, стройную, танцующую с подругами танец Лоры Палмер и Донны Хейворт (руки сцеплены, ноги поднимаются наискосок, как в канкане). Ее беззастенчивая телесная радость и непривычный вид смущают меня. Я не могу поверить, что она так поднимает юбку и хохочет, мне хочется сказать, что это ненастоящая Елена, не моя. И если второе – правда, то настоящесть – вопрос неоднозначный. Самым подлинным, естественным и важным в ней могло быть то, чего я ни единого раза не видела и о чем совсем не знала.

Мое беспокойство за цепь газораспределительного механизма сливается с оборонительной чувствительностью к клещиным прикосновениям, и сон отодвигается. Я включаю плейлист brown noise – эти низкочастотные звуки имитируют шум, который производят частицы в броуновском движении, и, говорят, способны успокаивать – и наконец засыпаю снова. Завтра нужно ехать в автосервис, менять цепь и ее ложе. Это не дежурная замена, а следствие технического просчета, означающего, что деталь, предназначенная для этой машины, на самом деле к ней не подходит. Цепь может разорваться – и это погубит весь двигатель.

На СТО мастер выносит мне детали: семерку, как та, что стоит в машине сейчас, и восьмерку, на которую ее заменят. Старая семерка повреждена – она осталась от предыдущего неудачливого клиента. С отломанными деталями, грязная и натруженная, она вызывает уважение и сочувствие. Она трудилась, но не смогла. Выходя из гаражного кооператива, я вспоминаю сон про танец Елены. Почему она предстала мне в образе Лоры Палмер, несчастливой красавицы, которая из скуки родного города перенеслась сразу в смерть, без вздорных промежуточных остановок?

В ожидании машины я придумываю себе мелкие дела: зайти в «Чайную почту», купить шу и финансье в Cookie Rookie, взять немного собачьих лакомств в «Гарфилде». На вокзале заменили все указатели – убрали английский, оставив только беларусский[7] и русский. Я прочла об этом в новостях, а иначе бы, наверное, не заметила. Город – тоже лес, где следует примечать, но мне это дается трудно.

Я пробираюсь вдоль боковой стены Молодежного театра – тут припаркованы машины, и приходится петлять между ними. Классическое крыльцо театра теперь изуродовано коваными оградками. Они черно-бронзовые, оснащены скрещенными масками и наброшены на крыльцо вопреки всем законам гармонии. На меня бросаются вывески «шейпинг, клуб для женщин», «мусороотсек, посторонним вход запрещен», «теплопункт, посторонним вход запрещен». Работники и работницы соседних зданий курят, попрятавшись по углам.

Обедаю в «Лидо» на Комаровке. Я всегда беру одно и то же: картофельное пюре, куриную отбивную, эрл грей и пирог с черной смородиной. В отличие от сверстниц, выросших в Минске, я не бывала здесь в детстве, но мне легко представить тогдашнее ощущение чуда от этих беседок и башенок, искусственного плюща, ручейков, мосточков и мельниц. Я жую восхитительный пирог в компании своих призраков: Инки, уплетающей блинчик с вишней, Катюши, взявшей только гарнир, потому что мясо и птицу она не ест, а рыба дорогая, и, наконец, Дарьи Барышниковой, тянущейся к моей порции, чтобы взять кусочек на пробу. Дарья со мной повсюду. Она присутствует сквозь годы и сезоны, отражает множество моих одежд и тел.

После обеда хожу по садовым магазинам Комаровки. Беру несколько растений. Заглядываю за удобрениями и прочим. Хорошо бы проверить кислотность почвы у голубики.

– Вы хотите эту тест-систему? – уточняет продавщица. Когда наши взгляды встречаются, она медленно качает головой.

– А есть что-то другое? – я понимаю, что она намекает на лакмусовую бумагу, куда более дешевую.

– Лакмусовые бумажки есть? – кричит продавщица соседней кассе. Оказывается, все разобрали.

Я собираю свои пакеты с вербеной и сон-травой, собираясь уходить, но меня задерживает женщина из очереди. Не глядя в глаза и почти не двигая губами, словно передает секретные сведения, она шепчет название маркетплейса, на котором можно достать бумажки. Все вокруг научились осторожности.

Пока я брожу в ожидании машины, начинает смеркаться. Сегодня пятница, но я не встречаю никого из знакомых. На мокром асфальте отражаются рекламы: фонбет, белбет, максбет. Чтобы оказаться в другом городе, мне не понадобилось уезжать. Я оказалась в новом месте, потому что осталась.

После звонка, в котором Елена сообщила о смерти своей матери, мне начали сниться странные сны. В них смещались роли, менялись детали, и реальность дрейфовала куда-то в сторону. В этих снах мы то жили вместе, то засыпали в одной постели в старомодных хлопчатобумажных ночных рубашках. Она плакала, словно ребенок, и выглядела совсем постаревшей. Она зависела от меня, а я пыталась скрыть, что не знаю, что делать. После этих снов я просыпалась со стыдом: общая постель казалась небывалым скандалом, и я боялась себя, не понимая, что во мне вызывает такие сны. Мне было неловко, что я видела ее руки, голые до плеч, и обтянутые ночнушкой груди и бедра.

Что означают слова «близкий человек»? Это тот, кто знает о тебе неприглядное. Тот, кто все равно остается. В этом смысле, как и во многих других, Елена была мне ближе деда и бабушки, ближе дяди и самого отца. Она не скрывала меня и не игнорировала, не появлялась один раз, чтобы потом навсегда исчезнуть – она всегда была в кабинете на втором этаже, за дверью, где на светло-бежевой табличке сияет золотое слово «завуч». Она была там, среди гор неразобранных бумаг, толстых папок-скоросшивателей, книг и старой громоздкой техники.

Я еще раз осматриваю все диски Елены. На рабочем столе – постановления Министерства образования, «Искупление» Макьюэна, беспорядок. На диске D – разложенные по папкам книги и фильмы. Есть еще диск E. Я совсем забыла, что это значит. Кликаю. Со щелчком, какой бывает в красивых старых детективах и детских фильмах о приключениях, открывается дисковод. Мне совсем не приходило в голову, что он будет в Еленином ноутбуке. Вот уже месяц как я спрашиваю всех подруг, у кого можно посмотреть Еленины диски. Тринадцать дисков и одна VHS-кассета лежат в моей большой черной сумке рядом с прокладками, ключами и кошельком, и я повсюду вожу их с собой.

Я вынимаю диски из сумки и поднимаюсь с ними в кабинет. Зеленая обертка первого диска никак не подписана. Компьютер отказывается его читать: сначала жужжащий звук нарастает, как нужно, а потом внезапно прекращается. Раздается несколько скрипов и постукиваний: диск вращается внутри. Затем дисковод повизгивает, словно машина, которую пытаешься завести, и замолкает окончательно. То же самое происходит и со всеми остальными дисками: «Греция, 2014», «Турция», «Друскининкай, Болгария, Вильнюс, 2013», «Вена, Флоренция, Рим, Венеция, Прага» и «Германия» отправляются на полку. Некоторые дисковод просто возвращает, некоторые открывает, чтобы показать, что там нет никаких файлов, а некоторые подолгу крутит внутри себя, и я сама нажимаю боковую круглую кнопку, чтобы это прекратить. Диски выходят горячими, как блины.

Несмотря на то, что диски оказались не в порядке, у меня не хватает духу их выбросить. Мне кажется, что вернее всего человек живет в своем мусоре, в аберрациях, не выдерживающих посмертный разбор вещей. Я складываю Еленин мусор на своем чердаке, и это то же самое, что писать эту книгу.