Вплоть до конца 1926 г. иностранные секции Коммунистического Интернационала не были осведомлены о дискуссии в ВКП(б) между Троцким и Сталиным. Не только рядовые коммунисты, но и руководство соответствующих партий ничего не знали о позиции Троцкого, Зиновьева или Радека по фундаментальным вопросам, связанным с оценкой сталинского режима, перспектив хозяйственного строительства в СССР и основных направлений международного развития, в том числе китайской революции. Это объяснялось стремлением Сталина оградить международное коммунистическое движение от влияния со стороны оппозиции. В конце 1926 г., однако, вследствие расширения внутрипартийной борьбы самими оппозиционерами, Сталин изменил тактику. Иностранные сотрудники ИККИ и другие зарубежные коммунисты, по разным причинам находившиеся в СССР, были вовлечены в борьбу, проходившую в большевистской партии. Сказанное имеет отношение и к тем китайским коммунистам, которые обучались в различных интернациональных вузах, созданных большевиками для подготовки кадров китайского революционного движения.

Интернациональные учебные заведения в Советской России начали создаваться вскоре после Октябрьской революции с целью содействия зарубежным революционным движениям в организации эффективной системы воспитания их кадрового состава. Революционеры из Китая, значительное число которых ко времени приезда в Россию в той или иной мере связало свою судьбу с движением коммунистов, были одними из тех, кому такая помощь оказывалась в особенно широких масштабах.

В первые годы после победы Октября, вследствие того что прибытие революционеров непосредственно из Китая на учебу в РСФСР было чрезвычайно затруднено, РКП(б) прилагала усилия в идейно-политическом обучении китайских трудящихся, по разным обстоятельствам оказавшихся на территории Советской России. Организуя для них различного рода учебные курсы, большевики исходили из убеждения, что этим китайским революционерам, ставшим свидетелями, а иногда и участниками ожесточенной классовой борьбы в России, «предстоит быть звеном между движением, которое уже есть [в Стране Советов], и тем, которое будет в ближайшее время в Китае»[590]. Из среды эмигрантов, прошедших школу классовой борьбы в России, вышли такие известные в последующем участники национально-революционного и коммунистического движений в Китае, как Ян Минчжай, Лю Чаншэн и др.

С завершением гражданской войной на основной части территории России к концу 1920 г. и в связи с подъемом на Востоке национально-освободительного движения организация систематической помощи революционным силам стран региона в обучении кадров стала насущной задачей. Усилилась потребность в специальной центральной школе, в которой молодые революционеры, прибывавшие непосредственно из своих стран, могли бы изучать большевизм, получать знания по вопросам стратегии и тактики революционной борьбы, военного дела для последующего применения у себя на родине. Предложение о создании подобного учебного заведения прозвучало 26 июня 1920 г. на одном из заседаний II конгресса Коммунистического Интернационала. Оно было сделано Марингом, который, выступая в тот день перед делегатами конгресса, заявил: «III Интернационал должен дать возможность выходцам из Дальнего Востока [следовательно, из Китая] прожить здесь [в Советской России] по полугоду и прослушать курсы коммунизма, чтобы они правильно понимали, что здесь происходит, и могли бы провести в жизнь идеи тезисов [III конгресса Коминтерна по национальному и колониальному вопросам], чтобы они могли провести в жизнь советскую организацию и повести коммунистическую работу в колониях… Москва и Петроград являются новой Меккой для Востока… Мы здесь в России должны дать возможность восточным революционерам получить теоретическое образование, чтобы Дальний Восток стал живым членом Коммунистического Интернационала»[591].

10 февраля 1921 г. Центральный комитет РКП(б) постановил организовать Университет трудящихся Востока[592]. 21 апреля 1921 г. по этому поводу было принято постановление В ЦИК[593]. Вскоре данное учебное заведение стало именоваться Коммунистическим университетом трудящихся Востока (КУТВ). В 1923 г. оно получило имя И. В. Сталина. Целью его создания провозглашалась подготовка политработников из среды трудящихся советского Востока, «договорных и автономных республик, автономных областей, трудовых коммун и национальных меньшинств»[594]. Однако с самого начала перед ним была поставлена и другая задача — обучение революционных кадров для зарубежного Востока, в том числе для Китая[595].

Создание в Москве Коммунистического университета трудящихся Востока означало, что теоретическая подготовка китайских революционеров в Стране Советов вступила в новый этап. В 1921–1925 и в 30-е гг. она осуществлялась целиком в рамках совместного обучения революционеров из разных стран Востока в общих учебных заведениях. В 1925–1930 гг. в Москве работал специальный вуз, предназначенный исключительно для подготовки китайских революционеров. Создание Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (так он назывался в 1925–1928 гг.) было вызвано острой потребностью в большевистски образованных революционных работниках — участниках не только коммунистического, но и национально-освободительного движения — в связи с началом в Китае национальной антиимпериалистической революции. После поражения КПК в этой революции и установления в Китае жесточайшего «белого» террора УТК был переименован 17 сентября 1928 г. в Коммунистический университет трудящихся Китая (КУТК)[596]. Несколько ранее, в конце июня 1928 г., в него были переведены китайские студенты КУТВ. Целью КУТК, как подчеркивалось в одном из его печатных органов журнале «Гунчань цзачжи», явилось «марксистское» воспитание «кадров массового коммунистического движения в Китае, большевистских кадров китайской революции»[597]. Летом 1929 г. русское наименование КУТК изменилось: он стал называться Коммунистический университет трудящихся-китайцев[598]. К осени 1930 г. он был закрыт. В течение ряда лет после этого центром обучения китайской революционной молодежи была Международная ленинская школа, где функционировал специальный китайский сектор (сектор «Ц»). Подготовка кадров КПК и Коммунистического союза молодежи Китая продолжалась также в Центральной комсомольской школе. В апреле 1934 г. вновь была открыта китайская секция в КУТВ, просуществовавшая, однако, всего два года. 25 мая 1936 г. зарубежный сектор КУТВ (тогда он назывался Отдел кадров) был выведен из состава данного университета и преобразован в Научно-исследовательский институт по изучению национальных и колониальных проблем (НИИНКП), который взял на себя обучение студентов, прибывавших из-за границы. Китайцы из КУТВ (143 человека) перешли в новообразованный институт, составив примерно 80% всех его учащихся. В сентябре 1938 г., однако, по решению Секретариата ИККИ НИИНКП был ликвидирован.

В 20–30-е гг. в СССР наряду с КУТВ-НИИНКП, УТК-КУТК, Международной ленинской школой и Центральной комсомольской школой существовали и другие учебные заведения, в которых обучались китайские революционеры. По решению агитпропотдела ЦК большевистской партии (декабрь 1921 г.) летом 1922 г. было открыто отделение КУТВ в Иркутске. Оно предназначалось специально для обучения представителей дальневосточных народов, в том числе китайцев[599]. В июне 1922 г. решением Дальбюро РКП(б) для китайских партизан в Маньчжурии, в отрядах которых коммунистическое влияние почти полностью отсутствовало, было создано отделение политграмоты при военно-политической школе Народно-революционной армии Дальневосточной республики[600]. Во Владивостоке с середины 20-х гг. функционировала Китайская ленинская школа[601]. В 1932 г. по инициативе Генерального секретаря Красного Интернационала профсоюзов (Профинтерна) Лозовского для китайских выпускников советских учебных заведений, готовившихся к возвращению на родину, в Москве были организованы учебные курсы под названием «Рабочее движение». На этих курсах Лозовский, другие ответственные работники Коминтерна и Профинтерна обучали молодых революционеров искусству руководства стачечным движением рабочего класса, работе в профсоюзах и т. п.[602] Для подготовки кадров КПК функционировал также ряд специальных групп[603].

Большевики оказали огромную помощь китайским коммунистам в подготовке военных кадров революции. С этой целью для патриотов Китая был открыт прием в Военную академию им. М. В. Фрунзе, Военно-политическую академию им. Н. Г. Толмачева, Летную военно-теоретическую школу, Артиллерийскую школу, Московскую пехотную школу, военные заведения в Киеве и других местах. С сентября 1927 по июнь 1928 г. при КУТВ работали специальные Военно-политические курсы (ВПК)[604]. Обучение китайских командиров осуществлялось также на курсах «Выстрел». В официальном послании Ворошилова военным академиям указывалось, что они «должны готовить… руководителей крупными войсковыми частями в Китае»[605]. По просьбе одного из лидеров КПК Чжоу Эньлая Советский Союз организовал военную подготовку китайских коммунистов, приезжавших в Москву по коминтерновской и другим линиям, на специальных военных курсах[606].

Отбор студентов из Китая и комплектование учебных групп осуществлялись в зависимости от характера политической обстановки в Китае, от профиля института (коммунистический вуз, общеполитическая школа, военная академия), а также от того, какое значение придавали руководящие органы КПК и Гоминьдана тому или иному учебному заведению.

Так, набор кандидатов в коммунистические высшие учебные заведения полностью находился в ведении ИККИ, а также Центральных комитетов ВКП(б) и КПК. Комплектованием китайских групп в общеполитических вузах, а также — в период единого национального фронта 1924–1927 гг. — в военных училищах и академиях ведали совместно Центральный комитет ВКП(б), ИККИ и Центральный исполком Гоминьдана при участии ЦК КПК. После разрыва единого фронта право отбора курсантов в советские военные школы перешло к китайской делегации при ИККИ (при контроле со стороны Секретариата ЦК большевистской партии). Большую работу по предварительному отбору китайских студентов в СССР проводили советские и коминтерновские работники в Китае. При непосредственном участии большевистского представителя Войтинского, а также помогавших ему М. Ф. Кузнецовой (жена Войтинского) и Ян Минчжая еще в сентябре 1920 г. в Шанхае для социалистически настроенной молодежи, желавшей поехать учиться в Москву, была организована так называемая Школа иностранных языков[607]. Активное участие в ее создании принимал и секретарь Шанхайского социалистического союза молодежи Юй Сюсун, взявший на себя обязанности ее технического секретаря. Учащиеся школы (через нее прошло несколько групп по 10–20 человек в каждой) в основном изучали русский язык, который преподавал Ян Минчжай. Раз в неделю член шанхайского коммунистического кружка, первый переводчик в Китае «Манифеста Коммунистической партии» Чэнь Вандао читал им лекции по марксизму[608]. Логично предположить, что к преподаванию в школе привлекались и другие члены шанхайской коммунистической организации, которые, правда, вследствие невысокого уровня развития китайской марксистской мысли в то время не могли дать своим ученикам серьезное представление о социализме. Весной (очевидно, в апреле–мае) 1921 г. первые четырнадцать выпускников школы, проучившиеся в ней в течение восьми месяцев, выехали по рекомендации шанхайского коммунистического кружка при посредничестве Ян Минчжая в Советскую Россию. В составе группы находились видные впоследствии деятели КПК — Лю Шаоци, Жэнь Биши, Пэн Шучжи, Ло Инун и Сяо Цзингуан[609]. В начале 1921 г., по сообщению Бао Хуэйсэна, одного из первых сторонников коммунизма в Китае, в Шанхае была создана специальная Комиссия просвещения, возглавлявшаяся Ян Минчжаем и Бао Хуэйсэном. Ее работа сводилась к отбору наиболее достойных представителей китайской социалистической молодежи для отправки на учебу в Москву[610]. По некоторым данным, участие в работе Комиссии просвещения принимал также Дун Биу[611].

Первая группа китайской молодежи, в которую входили Лю Шаоци, Сяо Цзингуан и некоторые другие из тех, кто был послан Школой иностранных языков, была зачислена в КУГВ 1 августа 1921 г.[612] Всего в тот день студенческие билеты получили 26 китайцев, прибывшие в Москву по рекомендациям различных коммунистических кружков. К тому времени в университете обучались лишь два представителя Китая, приехавшие соответственно 9 и 23 июля 1921 г.[613] Во второй половине 1921 г. в КУТВ, куда в основном направлялись китайские революционеры, насчитывалось, по приблизительным данным, 35–36 студентов из Китая, вначале 1924 г. — 51, а к середине апреля 1925 г. — уже 112 студентов[614].

В целях конспирации большинство из них, а с декабря 1922 г. — все, без исключения, получали псевдонимы, под которыми проходили в официальных документах. Так, Пэн Шучжи имел псевдоним Иван Петров, Жэнь Биши — Бринский, Ло Инун — Бухаров, а такой известный впоследствии деятель КПК, как Лю Боцзянь, — Шерстинский[615]. В процентном отношении эти люди составляли значительную часть всей компартии и соцсомола Китая. В апреле 1924 г., например, — 9% общей численности КПК[616]. Большинство студентов были выходцами из непролетарских слоев. Это объяснялось тем, что в начале коммунистического движения в Китае, как, впрочем, и в других странах[617], численно преобладала интеллигенция.

После образования в Китае единого национального фронта компартии и Гоминьдана характер и принципы отбора студентов на учебу в СССР изменились. В связи с решением открыть в Москве общеполитический Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена 7 октября 1925 г. по предложению Бородина в Гуанчжоу был сформирован центральный отборочный комитет. В его состав вошли видные руководители Националистической партии и правительства — Тань Янькай, Го Инфэнь и Ван Цзинвэй. Советником комитета стал Бородин. Работа по отбору студентов развернулась в ряде крупных городов страны — в Гуанчжоу, Шанхае, Пекине, Тяньцзине. В Шанхае за эту работу отвечали коммунисты Ян Минчжай и Чжоу Давэнь[618]. В результате сложных трехступенчатых экзаменов был набран контингент в 310 человек (180 — из Гуанчжоу, 100 — из Шанхая, Пекина и Тяньцзиня, по 10 — от трех военных школ — Хунаньской, Юньнаньской и Вампу). В группу готовых к отправке студентов без экзаменов были зачислены еще 30 человек — родственники влиятельных гоминьдановских чиновников.

Хотя по правилам вновь образуемого университета в общем числе отобранных должно было быть примерно равное количество коммунистов и гоминьдановцев[619], и те, и другие, судя по всему, изо всех сил старались не допустить отправку в Москву членов противоположной партии. В результате 90% отобранных в Гуанчжоу, где позиции правых были довольно сильны, оказались членами Гоминьдана, в то время как большинство студентов из Шанхая, Пекина и Тяньцзиня были членами КПК и китайского комсомола[620]. В целом процент коммунистов и комсомольцев в общем числе отобранных оказался выше, чем гоминьдановцев. По крайней мере среди тех, кто сумел добраться в Москву до 9 декабря 1925 г., 188 человек (то есть около 68% от общего числа отобранных) являлись коммунистами и комсомольцами[621].

Отправка осуществлялась партиями и затянулась на несколько месяцев[622]. Первая группа (119 человек) получила студенческие билеты 23 ноября 1925 г.[623] Для тех, кто вынужден был дожидаться отплытия из Гуанчжоу, советские советники при ЦИК Гоминьдана организовали подготовительные курсы русского языка[624].

Что касается китайских политэмигрантов, коммунистов и гоминьдановцев, проживавших в различных странах мира, то их отбор осуществлялся теми партийными организациями, в работе которых они принимали участие. Некоторые из политэмигрантов приезжали в Страну Советов по собственной инициативе. Первая группа эмигрантской молодежи, членов КПК и ССМК (12 человек), прибыла из Франции на учебу в КУТВ в апреле 1923 г. В ее составе находились Ван Жофэй (в Москве получил псевдоним Иван Немцов), Гао Фэн (Филиппов), Сюн Сюн (Сильвестров), Чжэн Чаолинь (Марлотов), Чэнь Цяонянь (Красин), Чэнь Яньнянь (Суханов) и Чжао Шиянь (Сутин), бывшие активнейшими членами Европейского отделения КПК, созданного в Париже в 1922 г.[625] В середине ноября того же года также из Франции в КУТВ прибыла еще одна группа — на этот раз из 20 человек. В нее входил Инь Куань (Рязанов), один из будущих руководителей троцкистского движения в Китае[626]. В октябре 1924 г. вновь из Франции в КУТВ приехали уже 27 китайцев, в том числе известный впоследствии деятель КПК Не Жунчжэнь (его псевдоним был Зорин)[627]. В январе 1926 г. в УТК поступили десять человек, в основном члены Гоминьдана, обучавшиеся до того в Германии, а осенью того же года — десять коммунистов и комсомольцев, проходивших обучение в Бельгии и во Франции[628]. Некоторые студенты приезжали из Соединенных Штатов Америки и Филиппин. На учебу в КУТВ и УТК направлялись также китайцы, проживавшие на территории Советской России.

С окончанием в УТК первого учебного года встал вопрос о новом наборе учащихся. По решению Оргбюро ЦК ВКП(б) для контроля за отбором новых студентов в Китай был направлен один из сотрудников университета Далин[629]. Во многом благодаря его деятельности, нити, связавшие революционный Китай с центром теоретической и практической подготовки кадров китайского национально-освободительного движения, каким являлся УТК, не прерывались ни в конце 1926, ни в первой половине 1927 г. В течение всего этого времени в Москву продолжали прибывать группы китайской молодежи прежде всего для учебы в УТК, а также в КУТВ и различных военных учебных заведениях. В августе 1926 г., в конце 1926 и начале 1927 г. в Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена прибыли командиры и политработники из частей Народной армии Фэн Юйсяна, зимой 1926 г. — большая партия китайских студентов из Северного Китая[630]. К середине июля 1927 г., то есть ко времени переворота Ван Цзинвэя в Ухане, в университете насчитывалось 562 студента[631]. Их социальный состав отражал наличие в Китае единого национального фронта: среди студентов находились представители мелкой и крупной буржуазии, выходцы из помещичьей среды, рабочие и крестьяне.

13 сентября 1927 г. ЦИК Гоминьдана официально разорвал все отношения с Университетом трудящихся Китая им. Сунь Ятсена, постановив «не посылать более студентов в указанный Университет»[632]. Еще до этого ЦИК ГМД запретил членам Гоминьдана пребывание в УТК, и 5 августа 1927 г. 239 студентов покинули университет и возвратились в Китай[633]. Таким образом, гоминьдановцы самоустранились от участия в отборе и комплектовании студенческих кадров для университета. Право командирования осталось за компартией. Последовавшая в связи с этим реорганизация УТК в коммунистический вуз потребовала соответствующего изменения принципов отбора студентов. В марте 1928 г. ректор УТК Миф в докладе для китайской комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) указывал на необходимость сократить число некоммунистов и некомсомольцев университета до 20% студенческого состава. Не менее половины студентов теперь должны были набираться из промышленных рабочих. Из среды китайцев, проживавших вне Китая, стали принимать на учебу только коммунистов и комсомольцев со стажем общественной работы и главным образом из грамотных рабочих. Подчеркивалось, что пребывание в эмиграции не должно было превышать пяти лет[634]. В начале августа 1927 г. в университете насчитывалось 320 студентов[635]. Часть из них, закончив курс обучения, вернулась на работу в Китай. Другие же были оставлены в УТК в качестве переводчиков, инструкторов, научных работников, многие продолжили образование в различных военных и военно-политических академиях Советского Союза.

Осенью 1927 г. на учебу в университет прибыла группа видных работников КПК. Некоторые из них, как У Юйчжан и Линь Боцюй, до июльского переворота занимали ответственные посты в уханьском Гоминьдане. В конце 1927 – начале 1928 г. в УТК влилась большая партия рабоче-крестьянской молодежи — главным образом члены КПК и КСМК, участники Наньчанского восстания и восстаний «осеннего урожая» 1927 г., активисты профсоюзного, молодежного и женского движений. В августе 1928 г., после завершения проходившего под Москвой VI съезда КПК, в УТК был направлен ряд делегатов съезда. В их числе — один из создателей партии, 52-летний Хэ Шухэн. В момент образования КУТК в его аудиториях насчитывалось около 600 студентов (включая 137 бывших воспитанников КУТВ, в результате слияния китайского сектора КУТВ с УТК переведенных в последний)[636].

В целом в 20–30-е гг. в СССР получило общеполитическое образование значительное число революционеров из Китая — ответственных работников Гоминьдана и руководящих деятелей компартии. Для их подготовки была организована целая сеть высших интернациональных школ. Около 1600 китайских революционеров обучались в УТК-КУТК[637], не менее 500 прошли обучение в КУТВ. Значительная часть командного и политического состава Китайской Красной армии и Национально-революционной армии Гоминьдана (начиная с полкового звена и выше) прошла подготовку в различных советских военных школах. По некоторым данным, из 118 высших руководителей китайской компартии 20–40-х гг., обучавшихся за границей, 80 человек (то есть около 70%) получили образование в Советском Союзе[638]. Более половины из них (47 человек) в дальнейшем в разные годы являлись членами и кандидатами в члены ЦК КПК, 15 — членами Политбюро ЦК. Помимо тех, кто уже упомянут, можно назвать таких деятелей, как Ван Цзясян (учился в УТК-КУТК под псевдонимом Коммунар), Гуань Сянъин (во время пребывания в КУТВ имел псевдоним Стеклов), Дэн Сяопин (настоящее имя — Дэн Сисянь, при зачислении в КУТВ, 17 января 1926 г., получил псевдоним Крезов; через двенадцать дней был переведен в УТК, где обучался до 12 января 1927 г. под псевдонимом Иван Сергеевич Дозоров), Ли Фучунь (был студентом КУТВ, псевдоним — Григорьев), Сян Цзинъюй (студентка КУТВ, псевдоним — Надеждина), Цай Чан (КУТВ, Роза Николаева), Цзо Цюань (КУТК, Рогозин), Чжан Вэньтянь (УТК-КУТК, Измайлов), Чжу Дэ (КУТВ, Данилов), Цинь Бансянь (УТК-КУТК, Погорелов), Чэнь Бода (он же Чэнь Шанъю, УТК-КУТК, Беринов), Чэнь Чанхао (УТК-КУТК, Изумрудов), Чэнь Шаоюй (он же Ван Мин, УТК-КУТК, Иван Андреевич Голубев), Ян Шанкунь (УТК-КУТК, Салтыков). Из пяти руководителей «Национального исполнительного комитета» китайской объединенной троцкистской организации, избранного на ее Учредительной конференции (май 1931 г.), четверо в прошлом были студентами в Москве: Чэнь Имоу (псевдоним, под которым он учился в УТК, установить не удалось), Чжэн Чаолинь (КУТВ, Марлотов), Ван Фаньси (он же Шуаншань, настоящее имя — Ван Вэньюань, КУТВ, затем КУТК, Василий Павлович Клеткин) и Сун Фэнчунь (УТК-КУТК, Карл Прейс).

Большинство этих людей, за исключением, пожалуй, человек двадцати, приезжало на учебу в Советский Союз в сравнительно молодом возрасте: в среднем в 20, 21 год. Как правило, они располагали лишь небольшим опытом практической революционной работы. Их же познания в области большевистской теории были еще более ограниченны. Как вспоминал, например, Лю Шаоци, он сам накануне посещения Советской России «знал только, что социализм — дело хорошее. Слышал о Марксе и Ленине, об Октябрьской революции, о партии большевиков. Однако тогда я не имел ясного и полного представления о том, что такое социализм и как осуществлять социализм»[639]. Теоретический уровень большинства китайских левых демократов ко времени их приезда в СССР характеризует и признание Шэн Юэ, который подчеркивал, что подавляющее их число, включая его самого, до поездки на учебу в Страну Советов «имели только слабое знакомство с традиционной китайской философией и очень небольшие знания в области „буржуазной“, или западной, философии»[640]. Судя по сохранившимся в архиве анкетам, заполненным сведениями о вновь поступавших в КУТВ и УТК-КУТК студентах, последние в лучшем случае указывали, что читали «Манифест Коммунистической партии» Маркса и Энгельса и «Азбуку коммунизма» Бухарина и Преображенского[641]. Но даже в том случае, если студент записывал, что читал названные работы, это, разумеется, далеко не всегда означало, что он понимал их содержание. По свидетельству Ван Фаньси, он и его товарищи и после знакомства с некоторой марксистской литературой, циркулировавшей в Китае в середине 20-х гг., «на самом деле не понимали, что такое коммунизм» и были обеспокоены этим; они надеялись, что когда-нибудь у них будет больше книг и появятся люди, которые будут их учить[642].

Понятно поэтому, что администрациям советских интернациональных школ надо было решить общую задачу — наиболее эффективно организовать занятия, выработать специальную методику преподавания, рассчитанного на аудиторию, во многом не освободившуюся еще от идеологического влияния патриархальных и национальных традиций и слабо знакомую не только с марксистским учением, но, как отмечалось выше, даже с терминологией современных общественно-политических и экономических наук. Конечно, уровень исходной общеобразовательной подготовки студентов был весьма различен. Как в КУТВ, так и в УТК-КУТК, наряду с учащимися, не обладавшими самыми элементарными знаниями, в основном выходцами из беднейших крестьян и рабочих, обучались выпускники и бывшие студенты китайских вузов — Пекинского университета, Пекинского национального университета юридических и политических наук, Гуанчжоуского университета им. Сунь Ятсена, Шанхайского университета и пр., а также бывшие слушатели зарубежных учебных заведений — Гетеборгского университета, Франко-китайского института в Лионе[643], Университета труда в Шарлеруа (Бельгия)[644]. Однако и самые образованные недостаточно глубоко разбирались в марксистской теории.

В соответствии с разницей в уровне знаний студенты КУТВ и УТК-КУТК распределялись по нескольким учебным кружкам. Так, на китайском секторе КУТВ (первоначально обозначался буквой «А», затем — «Ц») учащиеся разделялись на семь кружков (по 5–6 человек в каждом), в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена — на одиннадцать (по 30–40 человек)[645]. Такое деление помимо уровня общеобразовательной подготовки определялось также партийным статусом и возрастом студентов. Например, в 1926–1927 гг. в УТК имелся так называемый «кружок теоретиков», в котором обучались руководящие работники Гоминьдана и КПК. Парторгом коммунистической ячейки этого кружка был Дэн Сяопин[646]. В 1928 г. был организован «особый кружок» — в основном для членов КПК, возраст которых превышал 30 лет. В него входили 15 человек, в том числе Дун Биу (псевдоним — Слухов[647]), Е Цзяньин (псевдоним — Юхнов), Линь Боцюй (Комиссаров), Сюй Тэли (Маркин), У Юйчжан (Буренин), Фан Вэйся (Масленко), Хэ Шухэн (Мазутин), Чжао Жуши (Коровина). В этом же кружке обучались жены работников делегации КПК в Коминтерне Цюй Цюбо и Чжан Готао — ЯнЧжихуа (псевдоним — Страхова) и Ян Цзыле (Есенина)[648].

В обоих университетах работали подготовительные отделения (типа рабочих факультетов), на которых было налажено предварительное обучение слабо подготовленных кандидатов в студенты. С другой стороны, имелись группы углубленного обучения — особые кружки переводчиков и лекторов, которые формировались главным образом из числа наиболее способных к русскому языку студентов. С переводчиками и лекторами проводились дополнительные занятия, их снабжали тезисами и конспектами лекций, необходимой специальной литературой. Переводчики-студенты закреплялись либо за кафедрами, либо за отдельными кружками. В 1921 г. в КУТВ было два переводчика — Ли Цзунъу (русский псевдоним установить не удалось) и Цюй Цюбо (Страхов). Последний ассистировал на занятиях по изучению общественных дисциплин[649]. В сентябре 1927 г. в УТК в общей лекторской группе обучалось 20 человек — выпускники университета, по договоренности с руководством ЦК КПК оставленные в Москве на новый срок. Среди них находились Ван Мин, Ван Цзясян, Дун Исян (учился под псевдонимом Лев Михайлович Орлинский), Пу Шици (Евгений Андреевич Пролетариев), Хуан Ли (Чаплина), Шэнь Цзэминь (Гудков), Чжан Вэньтянь, Чэнь Юаньдао (Невский) и некоторые другие, в том числе один из лидеров китайской левой оппозиции Лу Юань (Огарев)[650].

Острая потребность революционного движения в подготовленных кадрах предопределила сроки обучения. В КУТВ первоначально существовал семимесячный курс, с 1922/23 учебного года — трехлетний, с 1927/28 учебного года — четырехлетний. Пребывание на Военно-политических курсах при КУТВ длилось, по разным данным, от 6 до 9 месяцев, в УТК — два года, в КУТК — планировалось три[651]. К работе в КУТВ и УТК-КУТК привлекались лучшие по тем временам преподавательские кадры Москвы. Здесь вели занятия такие советские китаеведы, как М. Г. Андреев, Г. Н. Войтинский, М. Волин (С. М. Беленький), А. А. Иванов (А. Ивин), Е. С. Иолк, В. С. Колоколов, В. Н. Кучумов, Л. И. Мадьяр (одно время возглавлял кафедру экономики Китая в УТК), И. М. Ошанин, Е. Д. Поливанов (руководил секцией родных языков в КУТВ). Как уже говорилось, ректором УТК с 1925 по 6 апреля 1927 г. был Радек. Ректором же КУТВ с 1926 по 1929 г. был Шумяцкий, читавший, кроме того, в этом университете курс истории революционных движений на Востоке. В КУТВ и УТК-КУТК преподавали и многие другие историки, экономисты, философы, в основном окончившие Институт красной профессуры и Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова. В 1922–1923 гг. в КУТВ, например, было 165 лекторов и «кружководов» (руководителей кружков), в 1925–1926 гг. преподавательский состав насчитывал 146 человек[652]. В конце 1926/27 учебного года в УТК работали 62, а в 1930 г. — 70 преподавателей[653].

Перед китайскими студентами часто выступали руководящие работники ИККИ и Профинтерна, ЦК ВКП(б), в том числе, помимо Сталина и Троцкого, Бухарин, Крупская, Лозовский, Мануильский, Пик и Сен Катаяма. Студенты встречались с приезжавшими в Москву руководителями КПК, а также членами ее делегации в Исполкоме Коминтерна — Дэн Чжунся, Цюй Цюбо, Чжан Готао и Чжоу Эньлаем.

Учебные планы университетов были довольно насыщенными. Так, в КУТВ в 1923 г. студенты штудировали русский язык, политическую экономию, исторический материализм, историю классовой борьбы, историю рабочего движения, историю ВКП(б) и некоторые естественные науки[654]. На первом курсе Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена изучались русский язык, история развития общественных форм[655], история китайского революционного движения, история революционных движений на Западе и Востоке, история ВКП(б), экономическая география, политическая экономия, партийное строительство, военное дело и некая дисциплина, которая в учебном плане обозначалась словом «Газета»[656]. В общей лекторской группе УТК занятия велись только по четырем предметам: политическая экономия, история Запада, исторический материализм, а также теория и практика пролетарской революции[657]. На подготовительном отделении изучались русский язык, история, география, арифметика и обществоведение[658].

Особенно интенсивной и в целом достаточно эффективной была языковая подготовка. Целью занятий было научить студента читать общественно-политические тексты и вести беседу на заданную тему, что, естественно, было важно для молодых революционеров. Что же касается общественных курсов, то на их характер определяющее влияние, разумеется, оказывало развитие идейно-политической обстановки в большевистской партии, а, соответственно, в Коминтерне. И если до начала 1924 г., то есть до поражения Троцкого в ходе первой дискуссии со сталинской бюрократией, студентам преподавалась ленинско-троцкистская схема мирового развития, то впоследствии, по мере возрастания роли Сталина в партии и углубления его борьбы против Троцкого, а затем и участников объединенной оппозиции, в учебные программы интернациональных школ стали вноситься принципиальные изменения в духе новой идеологии. С самого создания УТК данный процесс захватил и этот университет, несмотря на то что в его руководстве было немало сторонников оппозиции, а место ректора занимал один из ближайших соратников Троцкого: по существовавшим законам внутрипартийной дисциплины и Радек, и другие оппозиционеры были обязаны следовать общему курсу партии, определявшемуся ее съездами и конференциями, пленумами и другими руководящими органами, контролировавшимися сталинистами. Конечно, они имели некоторую свободу маневра и в своих лекциях и на семинарах старались выражать, как правило, собственную точку зрения[659], однако до известных пределов, так как не могли не учитывать, что находились под постоянным контролем со стороны внутриуниверситетских последователей Сталина, во главе которых стоял проректор по административно-хозяйственной работе Миф. Сказанное было особенно заметно в период до конца 1926 г., то есть до тех пор пока во внутрипартийную дискуссию по решению ЦК ВКП(б) не были втянуты, в частности, китайские студенты[660], многие из которых свой долг в борьбе с оппозицией увидели в составлении соответствующих доносов на преподавателей в университетское бюро партийной ячейки[661].

Разумеется, корректировка программ происходила постепенно, а ряд общих положений теории продолжал трактоваться в духе идей Ленина и Троцкого (правда, уже без ссылок на вклад последнего в их разработку). Наиболее существенные нововведения касались главным образом проблем тактики революционной борьбы, а также — что было самым серьезным — вопросов построения социализма в СССР. Одновременно программы заполнялись специальными темами, посвященными критике различных «ошибок» Троцкого как в истории, так и в теории российского и международного рабочего движения[662]. Сталинизация университетов нашла выражение и во введении в их учебные планы (в КУТВ — в 1924 г., в УТК — в 1926 г.) специального тематического курса ленинизма (вначале по работе Сталина «Об основах ленинизма», а впоследствии и по его книге «К вопросам ленинизма»). В УТК эта дисциплина читалась на втором курсе и несомненно рассматривалась соответствующими руководителями университета в качестве одной из основных: ее ведущим преподавателем был сам Миф, а по количеству учебных часов, отводившихся на ее проработку (104 в семестр), она стояла в учебном плане только на третьем месте, вслед за партийным строительством (146 часов) и политической экономией (106 часов)[663]. Семинары по ленинизму были организованы и в лекторской группе[664].

Постоянной проблемой в учебном процессе было слабое наполнение программ обучения восточным, прежде всего китайским, материалом. КУТВ подошел вплотную к разрешению проблем «овосточивания» социально-экономических дисциплин только в конце 1927 г.[665] Удельный вес восточных проблем в курсе всеобщей истории даже в 1935/36 учебном году составлял в КУТВ всего 35% (в предшествующие годы — 10%)[666]. Не лучше обстояло дело и в УТК, руководство которого поставило вопрос о «китаизации» учебных программ (да и то в «ряд этапов») лишь в марте 1928 г. Сказанное в значительной степени объяснялось общей неразработанностью в то время вопросов большевистского анализа социально-экономического развития стран Востока и не могло не вести к тому, что студенты лучше и прочнее воспринимали материал по истории и общественной эволюции стран Запада, нежели Китая, и в силу этого в массе своей страдали склонностью к догматизму.

Организация эффективного обучения китайских революционеров, помимо прочего, осложнялась нехваткой современной политико-философской и экономической литературы на китайском языке. Вследствие этого в учебных заведениях, где проходили подготовку студенты из Китая, возникла необходимость в организации работы по составлению пособий и другой подобной литературы, ориентированной на китайского читателя. Первые шаги в этом направлении были предприняты уже в 1921 г. В соответствии с указанием первого ректора Коммунистического университета трудящихся Востока Г. И. Бройдо кружководы-переводчики КУТВ, в том числе китайцы, знавшие русский язык, обязаны были взять на себя перевод лекционных материалов[667]. Подобная практика широко применялась позднее и в УТК, и в КУТК. Переведенные лекции, а иногда конспекты лекций распространялись самым различным способом: передавались в списках, ротапринтировались, переписывались в стенных газетах. В 1925 г. в КУТВ был даже издан специальный сборник переводов лекционных материалов по политэкономии, записанных студентами. Широко использовалась практика публикации переводов в выходившей в Москве в конце 1925 – начале 1926 г. на китайском языке газеты «Цяньцзинь бао» («Вперед»), Тираж отдельных номеров газеты (всего вышло 20 номеров) достигал трех-шести тысяч экземпляров. Большая их часть отправлялась в Китай, до 300 экземпляров — во Францию, в Москве насчитывалось 500 подписчиков[668].

Наряду с переводом лекционных материалов в КУТВ и УТК-КУТК была широко поставлена работа по организации переводов на китайский язык трудов Маркса, Энгельса, Ленина, документов Коминтерна, ВКП(б), произведений руководящих работников большевистской партии. Первоначально студенты из Китая составляли краткие конспекты и изложения работ Ленина, затем перешли к систематическим занятиям переводами[669]. Последние публиковались главным образом в виде брошюр, выполненных стеклографическим способом типографиями КУТВ и УТК-КУТК, а также в виде брошюр и книг в издательстве «Китайский рабочий», практически являвшемся отделением Госиздата. Таким образом в 20-е гг. в Москве на китайском языке были изданы «Манифест Коммунистической партии» и первый том «Капитала» Маркса, «Происхождение семьи, частной собственности и государства», «Развитие социализма от утопии к науке», «Диалектика природы» Энгельса, «Основные вопросы марксизма» Плеханова, «Экономическое учение К. Маркса» К. Каутского, «Накопление капитала» и «Введение в политэкономию» Р. Люксембург, труды Ленина «Государство и революция», «Империализм как высшая стадия капитализма», «Две тактики социал-демократии в демократической революции», «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме», «Пролетарская революция и ренегат Каутский», «Аграрная программа русской социал-демократии в первой русской революции 1905–1907 гг.», «Карл Маркс», «История вопроса о диктатуре», «Марксизм и восстание», «Об организационных принципах большевистской партии», «Китайская война», «Китайская революция», «Пробуждение Азии», «Отсталая Европа и передовая Азия», ряд статей по аграрному вопросу, выступления на II конгрессе Коммунистического Интернационала, «Три источника и три составных части марксизма», «Очередные задачи Советской власти», «Великий почин». Вышли из печати и сборники ленинских цитат: «Ленин о Советах» и «Ленин о революции на Востоке», а также сборник статей Ленина и Сталина по национальному и колониальному вопросам. Были опубликованы уже упоминавшийся сборник документов «Резолюции II-го конгресса Коминтерна» (составитель А. А. Шийк) и «Китай и китайская молодежь» (составитель Хо Ши Мин). Были изданы многие работы Сталина и Бухарина, в том числе посвященные Китаю.

В то же время публиковались и некоторые работы оппозиционеров: Троцкого («Годовщина смерти Сунь Ятсена»), Радека («История революционного движения в Китае», «Сунь Ятсен. 1866–1925»), преподавателей УТК Пригожина и Гингора («Учебник по истории Западной Европы») и А. П. Жакова («Лекции по истории развития общественных форм»).

Для знакомства китайских студентов с основными документами Коминтерна, ВКП(б) и КПК, для снабжения их информацией о международных делах и хозяйственном строительстве в СССР, то есть для их дальнейшей обработки в сталинском духе, в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена выпускался специальный китайский журнал «Гоцзи пинлунь» («Международное обозрение»), по содержанию напоминавший орган Коминтерна «International Press Correspondence», в КУТК — информационный журнал «Мэйчжоу яолань» (еженедельник «Колыбель»), а также «Гунчань цзачжи» («Коммунистический журнал»), в котором публиковались работы руководителей китайской компартии и материалы о внутренней жизни КУТК.

Как в стенах КУТВ и УТК-КУТК, так и в приданных им научно-исследовательских учреждениях силами сотрудников и студентов велась научная работа. В 1922/23 учебном году в системе КУТВ работал кабинет общественных наук, являвшийся отделением Всесоюзной ассоциации востоковедения. Весной 1924 г. при КУТВ был создан кабинет востоковедения и колониальной политики, направивший главные усилия на комплектование востоковедной библиотеки. Библиотека была призвана прежде всего обслуживать учебный процесс. К 1926 г., несмотря на книжный голод, в ней было собрано пять тысяч томов. Кабинет получал новейшую востоковедную литературу на западных и отчасти восточных языках, а также около 123 периодических изданий, в том числе 82 журнала и 41 газету[670]’. Периодика поступала и из Китая. Под руководством сотрудников кабинета в нем занимались китайские студенты. В 1926 г. с их помощью был выпущен атлас диаграмм по экономике и империалистической эксплуатации Китая.

Что касается постановки научной работы в УТК, то вскоре после его образования в нем был создан кабинет китаеведения. План работы кабинета включал в себя: создание терминологического словаря, обработку двух новейших работ по истории Китая (в том числе работы виднейшего представителя китайского реформаторского движения Лян Цичао), подготовку обзоров по материалам прессы и др[671]. В феврале 1926 г. по решению отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) в университете была начата работа по организации специального научно-исследовательского института Китая[672]. В силу разных причин она затянулась, и только 1 января 1928 г. кабинет китаеведения был преобразован в Научно-исследовательский институт по Китаю при том же университете[673].

В кабинете и институте занималось значительное число китайских студентов, которые в любой момент могли получить здесь индивидуальную консультацию. С ними работали М. Волин (первый директор НИИ по Китаю и заведующий в институте группой по изучению истории), Далин (в 1927 г. — заведующий кабинетом китаеведения), Миф (преемник М. Волина на посту директора НИИ), М. Г. Андреев, М. М. Казанин, Г. С. Кара-Мурза, Г. Б. Эренбург (ученый секретарь Института) и многие другие. Среди «действительных членов» Института числился Цюй Цюбо, внештатными сотрудниками являлись члены делегации КПК в Исполкоме Коминтерна Ван Жофэй, Дэн Чжунся и Чжан Готао[674].

Совместно с китайскими студентами специалисты из НИИ по Китаю и УТК-КУТК много работали над сложными проблемами реформы китайской письменности[675]. Работниками университета во главе с Ошаниным с помощью студентов-переводчиков была также предпринята попытка стандартизации современных общественно-политических и социально-экономических терминов китайского языка[676]. Под руководством одного из ведущих сотрудников НИИ по Китаю Колоколова в институте был подготовлен и опубликован в 1927 г. литографическим способом китайско-русский словарь, до последнего времени считающийся одним из лучших в этом роде.

Важнейшим элементом воспитания китайских студентов являлась развернутая при поддержке и с помощью советских коммунистов партийно-политическая работа, нацеленная прежде всего на формирование у студентов убежденности в правильности выбранного ими пути, преданности коммунистической партии (то есть в первую очередь ее руководству). До лета 1926 г. эта работа протекала в рамках Московских отделений (райкомов) КПК и китайского соцсомола (комсомола), руководители которых, как многие сторонники коммунизма в Китае, придерживались особенно радикальных взглядов по вопросам идейно-теоретической подготовки кадров и внутрипартийного строительства. Теория и практика руководящих работников этих райкомов получила в истории наименование «рафаиловщина» (по псевдониму одного из лидеров Московского отделения КПК в 1925–1926 гг. Жэнь Чжосюаня — Рафаил). Известно и другое ее название — «московская районовщина»[677]. Как вспоминал в 1941 г. известный впоследствии китайский экономист Сунь Ефан (он же Сун Лян, учился в УТК под псевдонимом Фигнер), Жэнь Чжосюань утверждал, в частности, что «теоретическая учеба является только задачей партийных лидеров»[678]. В разработанной рафаиловцами специальной программе «Конкретная политика в работе по обучению отделений КПК и соцсомола [комсомола] Китая в Москве», призванной регламентировать все стороны жизни членов Московских отделений КПК и комсомола Китая, содержался фактический запрет китайским студентам тратить время на занятия теорией[679]. Китайским революционерам, делавшим первые шаги в овладении социалистическим учением, не разрешалось изучать русский язык. Что же касается принципов внутрипартийной жизни, в документе утверждалось буквально следующее: «Мы должны разрушить семейные, местные и национальные понятия… Разрушить союз, базирующийся на чувствах, — чувственный союз есть мелкобуржуазный союз — мы создадим свой союз, основанный на интересах партии… Мы должны отдавать партийной работе всякий интерес, извлекаемый нами из любви и литературы, — любовь и литература есть база романтизма»[680]. Как поразительно похоже данное заявление на высказывания знаменитых революционеров-экстремистов Бакунина и Нечаева в «Катехизисе революционера»: «Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени… Все нежные, изнеживающие чувства родины, дружбы, любви, благодарности должны быть задавлены в нем единою холодную страстью революционного дела… Природа настоящего революционера исключает романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение»[681].

После разгрома «рафаиловщины» весной 1926 г.[682] руководство коммунистической работой среди китайцев, обучавшихся в СССР, перешло к советским коммунистам. Особая роль в партработе с тех пор стала отводиться открытым партийным собраниям и кружкам текущей политики, участие в которых принимали практически все студенты. На собраниях и в кружках под контролем партийного руководства обсуждались вопросы международной жизни и хозяйственного строительства в СССР, постановления конгрессов Коминтерна и пленумов ИККИ, решения съездов и конференций ВКП(б), съездов КПК, главные проблемы жизни самих университетов. Серьезнейшее внимание уделялось развитию в университетской среде критики и самокритики. С этой целью, в частности, каждый студент был обязан вести своеобразный дневник — «Ведомость кружковой работы», в которой помимо учебных планов и отметок об их выполнении и наряду с самокритичными оценками заносил также критические замечания по поводу поведения соучеников[683]. Нетрудно представить, чем оборачивалась на практике данная форма работы: сохранившиеся в архиве «Ведомости» буквально пестрят доносами. С укреплением в КУТВ и УТК-КУТК позиций сторонников сталинизма доносительство, возведенное в ранг партийной политики, стало в этих университетах особенно распространенным явлением.

Таким образом, идейно-политическая подготовка на территории СССР кадров китайской революции носила противоречивый характер. С одной стороны, именно в советских интернациональных школах многие молодые китайцы почувствовали «вкус» к теории и от интуитивного революционаризма и патриотизма перешли к осознанному антиимпериализму, навсегда сохранив привычку к теоретическим занятиям. С другой стороны, на протяжении всего периода пребывания в СССР они испытывали влияние советских коммунистов, которые использовали все возможности для воспитания их по своему облику и подобию. Ситуация усугублялась тем, что как раз в тот период, когда работа по теоретическому обучению революционеров Китая была развернута в СССР достаточно широко, русский радикальный марксизм, которому, по существу, и обучали китайских студентов, начал претерпевать глубочайшую эволюцию. Сталинисты, взявшие под контроль интернациональные школы, с особым рвением повели работу по овладению умами своих подопечных.

Сторонники Сталина, однако, столкнулись с довольно существенной оппозицией — главным образом представленной теми китайскими студентами, которые в такой драматической обстановке не потеряли способности свободно мыслить, хотя и исключительно в рамках коммунистической доктрины. Как это ни покажется странным, но, судя по многочисленным документам, начало формированию китайской левой оппозиции было положено самими советскими сталинистами, втянувшими, как уже говорилось, в конце 1926 г. в свою борьбу против троцкистско-зиновьевского меньшинства ВКП(б) китайских студентов советских интернациональных школ. До той поры ни в КУТВ, ни в УТК, ни в других учебных заведениях, где обучались китайские революционеры, никаких сторонников оппозиции не было: китайцы просто ничего не знали о том, как в действительности проходила дискуссия во Всесоюзной коммунистической партии. Вот что вспоминает о начале антитроцкистской борьбы в УТК Мэн Циншу (она же Мэн Цзинсу, училась в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена в 1927–1929 гг. под псевдонимом Роза Владимировна Осетрова): «В Университете им. Сунь Ятсена раньше не было открытой борьбы с троцкистами, поскольку вначале она была внутренним делом ВКП(б). Но вот в 1926 г. Университет им. Сунь Ятсена позаимствовал у КУТВ конференц-зал для торжественного заседания по случаю 15-й годовщины „10 октября“ [день начала Синьхайской революции, сбросившей монархию в Китае]. Когда на трибуне выступал Радек, преподаватель КУТВ Берман и другие провозглашали лозунги: „Долой Радека!“, „Долой Троцкого!“, „Мы за ленинизм!“, „Да здравствует ЦК ВКП(б)!“

На следующий день Радек созвал заседание ректората УТК. В нем участвовали: он, проректор Миф, завуч Агор, секретарь партячейки Игнатов, председатель студенческой коммуны Голубев [Чэнь Шаоюй, Ван Мин] … Радек потребовал принятия ректоратом письма-протеста к КУТВ в связи с „обструкцией“ торжественного заседания УТК и „оскорблением“ его ректора. При голосовании оказалось, что Миф, Агор и Игнатов были против. Когда Радек попросил проголосовать Голубева, Игнатов сказал:

— Ты член партии, должен быть с нами [!?].

[Чэнь] Шаоюй ответил, что он еще не разобрался и не будет голосовать.

Игнатов его одобрил.

После заседания Игнатов подробно рассказал [Чэнь] Шаоюю о троцкистах и борьбе с ними. Он пояснил также, что раньше было решено не обнародовать этот вопрос в УТК. Но теперь с согласия ЦК решено в ближайшее время развернуть эту борьбу и в университете.

Несколько дней спустя было созвано для начала расширенное бюро партячейки по вопросу о борьбе с троцкизмом в УТК… Все студенты тогда знали о Троцком и троцкизме лишь то, что говорилось в курсе истории ВКП(б) [имеются в виду позиции Троцкого в дофевральский период, в оценке Октября и т. п.] Об их деятельности в 1924–1926 гг. студенты не имели представления. Поэтому после расширенного заседания бюро партячейки было созвано общее собрание коммунистов и комсомольцев университета, на котором секретарь партячейки Игнатов выступил с докладом о троцкизме. Так началась в университете острая борьба с троцкистами»[684].

Формы этой борьбы были, разумеется, аналогичны тем, которые использовались сталинским руководством в масштабах всей партии: советские интернациональные школы погрузились в атмосферу беспрерывных проработочных митингов. Шельмованию начали подвергаться преподаватели, разделявшие оппозиционные взгляды. Наибольшее их число работало в УТК, где помимо ректора Радека насчитывалось более десяти сторонников оппозиции. Среди них были Гингор, Далин, Дорофеев, А. П. и М. П. Жаковы, Липман, Мазунин, Поляков, Пригожин, Шекеди Белла Эпштейн[685]. Большинство из них являлось обществоведами, сотрудничавшими на кафедрах истории развития общественных форм, истории революционного движения в Китае и на Западе. Наибольшей известностью пользовался М. П. Жаков — руководитель оппозиционеров Хамовнического района Москвы, на территории которого располагался Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена[686]. В КУТВ позиции Троцкого разделяли, по крайней мере, преподаватель военных дисциплин Дрейцер и научный сотрудник Зурабов[687].

Судя по воспоминаниям Мэн Циншу, сталинисты явно рассчитывали на то, что китайские студенты сыграют в их борьбе с оппозицией роль статистов: студентам фактически было предложено критиковать Троцкого и его сторонников со слов тех, кто являлись непримиримыми противниками последних. Чтение оппозиционной литературы не разрешалось, учащимся все время напоминали о необходимости соблюдать строгую партийную дисциплину и подчиняться вышестоящему руководству. В этой обстановке, естественно, большая часть студенчества предпочла следовать той политической линии, которая была одобрена Коминтерном. Остальных же стали терзать сомнения, подогревавшие желание познакомиться непосредственно с документами оппозиции, прояснить существо проблем, поднятых Троцким, Зиновьевым, Радеком. За объяснениями они, разумеется, начали обращаться к своим педагогам, в партийное бюро, а также в кабинет китаеведения. Однако обращения к тем, кто разделял взгляды Сталина и Бухарина, оканчивались неудачами: преподаватели отказывались предоставить студен гам оппозиционные документы (да не все из них и имели, и даже больше — видели таковые). В случае же если студент настаивал или выражал несогласие с позицией Коминтерна, преподаватель мог вообще обвинить его в том, что тот находится под влиянием троцкистов[688]. Во многом поэтому наиболее любознательные студенты стали тянуться к внутриуниверситетским оппозиционерам. До середины апреля, правда, их интерес к троцкистской концепции в целом носил академический характер.

Коренным образом изменил обстановку переворот Чан Кайши 12 апреля 1927 г. Потрясение, которое испытали молодые китайские коммунисты и комсомольцы, естественно принимавшие близко к сердцу все, что происходило на родине, усиливалось тем обстоятельством, что к «измене» главкома НРА практически никто из них не был готов — так же как и большинство членов ВКП(б). Сомнения, накапливавшиеся у критически мыслившей части китайского студенчества, переросли в недоверие к сталинскому курсу в Китае. «Впервые я поколебался идеологически в КУТК[689]… в апреле–мае 1927 г. во время доклада в КУТК тов. Мартынова из ИККИ по китайскому вопросу в связи с изменой Чан Кайши, — показывал впоследствии на допросе один из первых китайских оппозиционеров Ци Шугун (он же Цзи Шугун и Цзи Бугун, жил в СССР под псевдонимом Николай Алексеевич Некрасов). — Я считал неправильной установку т. Мартынова о том, что нельзя было вооружать рабочих и крестьян во время гонконгской забастовки 1925–26 г.[690] Это мнение… тогда разделяли учившиеся со мной вместе в 4-м кружке Елизаров… и Юрьев… Так как на собрании против установок т. Мартынова выступал в числе других преподаватель Пригожин — троцкист, то мы, т. е. я, Некрасов, Елизаров и Юрьев, обратились к Пригожину за разъяснением, а также к Жакову — троцкисту, а также и к Гингорну [Гингору] — преподавателям КУТК… ПРИГОЖИН стал давать нам троцкистские документы и литературу, листовки подпольные и т. д., которые мы читали, и это послужило оформлению у нас троцкистской идеологии»[691].

Под псевдонимами Елизаров и Юрьев в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена учились соответственно Цзян Цзинго (сын Чан Кайши) и некто Сюй Юньцзо. Все трое (вместе с Ци Шугуном) являлись к тому времени членами комсомола и, судя по целому ряду документальных материалов, особенно глубоко переживали трагедию коммунистического движения в Китае. Как удалось установить, в то время и несколько позже, летом — в начале осени 1927 г., помимо них в УТК взгляды оппозиционеров начали разделять и некоторые другие китайские студенты, члены компартии и КСМК. Это были Ван Вэньхуэй (псевдоним — Борис Романович Яроцкий), Ван Чжихао (он же Сю Цзян и Рютин), Вэнь Юэ (он же Вэнь Э и Сенкевич), Ли Гуанъя (Столбов), Линь Айминь (Леонидов), Лу Юань (он же Шоу Ши, И Бай, Лу Июань, Огарев), Лю Жэныпоу (Мартын Мартынович Хабаров), Лян Ганьцяо (Ласточкин), Сюй Чжэньань (он же Сюй Чжэнъань и Латышев), Сяо Чанбинь (он же Чжи Ци и Наум Михайлович Михайлов), Фэн Цян (Барский), Хуан Цзюй (Александр Александрович Истомин), Чжу Хуайдэ (Окунев), Чэнь Ци (Антон Федорович Соловьев), Ян Хуабо (Короленко). К сторонникам оппозиции примкнул, как ни странно, и член Гоминьдана Дэн Ишэн (М. Н. Полевой). Оппозиционные настроения выражали, хотя и не столь активно, как названные выше студенты, Гао Хэн (Артамес Артамесович Шаумян, он же Гуань Юй и Гао Ливэнь), Гэ Чунъэ (Квиринг), Сун Фэнчунь (Карл Прейс), сын маршла Фэн Юйсяна — Фэн Хунго (Собинов), Цзэн Хунъи (Молотов), а также, по-видимому, Бэй Юньфэн (Журавлев) и Дун Жучэн (он же Дун Цзычэн, Дун Цзяньпин, Литвинов)[692]. Определенные колебания проявляли Оу Цзюсянь (Крылов), Ту Цинци (он же Ду Вэйчжи, Шкирятов), Чэнь Юаньдао (Невский), а также, по некоторым сведениям, Дун Исян (Лев Михайлович Орлинский). Мэн Циншу вспоминает, что одним из «открытых троцкистов» в УТК в то время был и студент с псевдонимом Рой (под таким псевдонимом в списках УТК значится Го Шоухуа), однако это не подтверждается документальными источниками. Что же касается китайских оппозиционеров-студентов других интернациональных школ, то наиболее крупной фигурой среди них являлся ветеран КПК Лю Жэньцзин (был студентом Международной ленинской школы, псевдоним — Ленский). Как о человеке, сотрудничавшем в то время с антисталинской оппозицией в ВКП(б), говорил о себе много лет спустя ставший уже в самом Китае одним из руководителей троцкистского движения Ван Пинъи (учился в КУТВ и УТК-КУТК, псевдонимы — Озолин и Елизаветин)[693]. По некоторым данным, осенью 1927 г. «сочувствие» троцкистам выражал курсант Военно-политических курсов Го Мяогэнь (Важное). Примерно тогда же точкой зрения оппозиции начали интересоваться Ло Хань (учился в КУТВ, затем в КУТК под псевдонимом Логанов)[694] и студент КУТВ Дуань Цзылян[695] (русский псевдоним выяснить не удалось).

В литературе, посвященной истории китайской троцкистской оппозиции, в том числе в мемуарах участников событий, к первым сторонникам Троцкого, вставшим на путь оппозиционной борьбы в Москве, неизменно относят таких организаторов будущих троцкистских групп в самом Китае, как Оу Фан, Чжан Тэ (он же Чжан Вэй и Чжан Вэйся), Чжан Ши, Ши Тан (он же Ши Шуюнь), Чэнь Имоу, Ли Сюэлэй[696]. Этих имен, однако, нет ни в одном из известных мне списков китайских студентов московских интернациональных школ. Скорее всего, под ними в Китае вели работу такие активисты левой оппозиции из УТК, как Ван Чжихао, Ли Гуанъя, Линь Айминь, Фэн Цян, Чжу Хуайдэ и Ян Хуабо: след именно этих людей теряется с их возвращением в Китай, и, кроме того, та информация, которая в историографии характеризует московскую деятельность вышеназванных лидеров китайского троцкизма, совпадает с данными об их поведении в Москве.

Как видно, первых китайских сторонников оппозиции было немного — в августе 1927 г. в УТК, например, вместе с теми, кто на тогдашнем партийном сленге считался «сочувствующим», «колеблющимся» или «пассивным», их насчитывалось чуть более тридцати человек, то есть примерно 10% общего числа студентов[697]. Из них более или менее известными в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена можно считать пятнадцать: по крайней мере такое число («15 человек я лично знаю») называл на одном из совещаний преподавателей-коммунистов УТК М. И. Щукарь[698]. Самыми активными среди них, похоже, являлись Фэн Цян, Чжу Хуайдэ, Лян Ганьцяо и Лу Юань. Последний к тому же был, судя по его личной анкете и партийно-учебной характеристике, одним из наиболее марксистски образованных студентов. До приезда в Москву (а он прибыл с первой группой, 23 ноября 1925 г.) Лу Юань в течение почти трех лет изучал марксистскую и большевистскую литературу (в основном на английском языке) в Шанхайском университете — высшем учебном заведении, основанном КПК в октябре 1922 г.[699] По всей видимости, именно его имел в виду Шэн Юэ, когда вспоминал о некоем троцкисте из УТК по имени Лу Янь[700], являвшемся «самым знающим теоретиком среди китайских троцкистов в Университете им. Сунь Ятсена»[701]. В различных китайских вузах до поездки в СССР помимо Лу Юаня обучались еще пять оппозиционеров: Фэн Цян и Сун Фэнчунь были студентами Пекинского университета, Ван Чжихао — Пекинского педагогического университета, Гэ Чунъэ — Тяньцзиньского математического университета. Незаконченное университетское образование имел Чэнь Ци[702].

Некоторые сторонники оппозиции занимали руководящие посты в комсомольской организации УТК, что свидетельствовало об определенном авторитете, который они имели среди соучеников. Так, Чжу Хуайдэ вплоть до второй декады ноября 1927 г. являлся секретарем бюро комсомола своего курса[703]. Ответственные поручения в комсомоле выполняли также Цзян Цзинго, входивший в редакционный совет стенной газеты УТК «Хун цян» («Красная стена»), а также Хуан Цзюй и Чэнь Ци[704].

Какую же оппозиционную по отношению к КПК, Коминтерну и ВКП(б) работу вели эти юные китайские сторонники Троцкого? В первую очередь они занимались переводом и распространением оппозиционных документов: воззваний объединенной оппозиции, писем Троцкого и Зиновьева в Политбюро ЦК ВКП(б) и Исполком Коминтерна, их статей по вопросам китайской революции. Причем особенно на первых порах главная цель, которую они перед собой ставили, заключалась даже не столько в организации пропагандистской работы среди собственно студентов университета (хотя ей, естественно, уделялось огромное внимание), сколько в том, чтобы повлиять на руководство ЦК китайской компартии: переведенную оппозиционную литературу первые китайские сторонники Троцкого прежде всего пересылали в Центральный комитет КПК[705]. Их деятельность носила, таким образом, чисто идеологический характер. Никаких попыток к созданию собственной организации (ни внутри партии, ни тем более вне ее) они не предпринимали. «Была просто группа единомышленников», — вспоминал Ци Шугун[706].

Разумеется, пропаганда в разных формах сочеталась с агитацией в университетской среде. Сторонники оппозиции, в частности, пытались использовать возможности стенной печати (заметную активность в этом направлении проявлял Цзян Цзинго[707]), выступали на партийных и комсомольских собраниях, различных общественно-политических митингах и на занятиях с защитой и разъяснением, в той мере, в какой им было доступно, оппозиционной платформы. В одной из своих статей (она носила характерное название — «Я никогда не говорил „да“!») Цзян Цзинго, например, призывал студентов не бояться высказывать оппозиционные настроения, активно бороться против сталинской линии. В другой статье («Китайская национальная революция и Коммунистическая партия Китая») резко критиковал политику КПК, руководство которой, как он считал, шло на поводу Москвы. Особенно интенсивно оппозиционеры вели индивидуальную устную агитацию. При этом главной темой их выступлений являлся, разумеется, китайский вопрос. Именно он в максимальной степени волновал всех студентов, и именно в его разъяснении молодые оппозиционеры из Китая чувствовали себя наибольшими знатоками. Вместе с тем в разнообразных дискуссиях они поднимали и другие проблемы, в том числе о невозможности построения социализма в СССР в условиях капиталистического окружения, о бюрократизации партийно-государственного аппарата в СССР, о необходимости борьбы за реформы в ВКП(б), направленные против «белого режима Сталина», требовали изменения политики сталинского руководства в деревне — по отношению к крестьянству, и в городе — по отношению к рабочему классу. Их интерес вызывали и острые вопросы международного положения[708].

Судя по имеющимся документам, они не выступали с какими бы то ни было собственными теоретическими обобщениями, занимаясь исключительно популяризацией идей троцкистско-зиновьевской оппозиции. О напряженности их работы можно косвенным образом судить по тем доносам, которые время от время направлялись в бюро партийной ячейки в УТК особенно бдительными студентами-сталинистами. «Наши оппозиционеры не только ведут работу среди нас, но и среди ГМД [гоминьдановцев], — читаем в одном из них. — На прошлой неделе т. ОГАРЕВ [Лу Юань] и ЛАСТОЧКИН [Лян Ганьцяо] вели агитацию перед Чю, Де и Ин в поезде на Москву. Т. Огарев говорил: „Тов. Радек прав по китайскому вопросу, и Коминтерн вел ошибочную тактику“. Они сочувствовали, и Ласточкин им сказал, что [если] у них возникают твердые вопросы, то он может передать Радеку. Платонов [Ли Юэтин] на заседании фракции [КПК в университетском комитете Гоминьдана] говорил, что недавно Огарев агитировал с целью убедить его и сказал: „Если ты хочешь читать оппозиционные документы и статьи, то у меня есть“»[709]. В другом заявлении до сведения партийного руководства доводилось, что в «беседе с А. Жаковым на семинаре все поддержали Погорелова [Цинь Бансяня], который ему возражал, за исключением Леонидова [Линь Айминя]. Тов. Леонидов говорил: „ККП [то есть КПК] до измены Чан Кайши ничего не делала для того, чтобы предупредить это событие, эта ошибка ККП дала возможность Чан Кайши разоружить шанхайских рабочих“»[710].

Автор еще одного сообщения доносил, что «Полевой [Дэн Ишэн] в гостинице „Passade“ вел среди массы оппозиционную пропаганду и агитацию. Он говорил, что китайские товарищи [может быть, опечатка; вероятно, имелись в виду советские товарищи] не понимают вопросы китайской революции; но теперь в СССР является диктатура Сталина, диктатуры пролетариата в этом году [донос помечен 19 ноября 1927 г.] не существует. Теперешняя линия китайской революции повернута на другую политику [?]. И когда товарищи увидели его, то он сам сказал, что является оппозиционером»[711].

Во всех делах молодые китайские оппозиционеры опирались на помощь российских участников троцкистско-зиновьевского блока, в первую очередь своих наставников, преподавателей УТК, которые вплоть до начала арестов и высылки сторонников оппозиции регулярно приглашали их на свои собрания, а по мере необходимости устраивали их встречи с лидерами движения. Так, Пригожин, по воспоминаниям Ци Шугуна, водил его, Цзян Цзинго и Сюй Юньцзо на квартиру Вуйовича [по видимому, Вуйо Вуйовича], а Жаков [скорее всего Михаил Петрович Жаков] даже устроил ему беседу в Главконцескоме с Троцким, в ходе которой они обсуждали вопрос о перспективах китайской революции[712]. К сожалению, подробности встреч Ци Шугуна восстановить не удалось.

В тесном контакте с оппозиционно настроенными преподавателями университета наиболее непримиримые и решительные сторонники китайской левой оппозиции вели и подготовку к празднованию 10-летия Октябрьской революции. Утром 7 ноября они приняли участие в параллельной троцкистской манифестации на Красной площади. Это событие было наиболее ярким эпизодом в их оппозиционной деятельности в СССР. Их было всего десять или одиннадцать человек: Ван Чжихао, Дэн Ишэн, Ли Гуанъя, Линь Айминь, Лу Юань, Лян Ганьцяо, Сюй Чжэньань, Фэн Цян, Чжу Хуайдэ, Ян Хуабо, а также, если судить по некоторым косвенным данным, Сяо Чанбинь[713]. Сейчас уже трудно в деталях восстановить все, что произошло в тот день: сохранившиеся в архиве документы — «Протокол № 9 заседания бюро ячейки ВКП(б) при Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена от 9 ноября 1927 г.», «Протокол № 4 заседания правления Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена от 10 ноября 1927 г.» и «Выписка из протокола № 46 заседания Президиума Хамовнической РКК от 22 ноября 1927 г.», в которых содержатся материалы об участии китайских оппозиционеров в октябрьской демонстрации, носят довольно противоречивый характер. В особенности это относится к первому и второму документу. Что же касается «Выписки», то она достаточно лапидарна. Тем не менее общее представление на их основании составить можно. По всей видимости, дело обстояло следующим образом: за день или два до демонстрации вышеназванная группа с помощью преподавателя УТК Б. Эпштейн изготовила красный флаг с надписью: «Да здравствуют вожди мировой революции Зиновьев, Радек, Преображенский!»[714]. Возможно, были и другие знамена со схожими призывами, которые китайские оппозиционеры, предварительно спрятав, пронесли на Красную площадь. Поравнявшись с трибунами Мавзолея, они неожиданно для окружающих развернули свой стяг (стяги?) и стали выкрикивать лозунги в поддержку лидеров оппозиции. Их демонстрация продолжалась, по-видимому, всего несколько минут: шествовавшие в колонне университета сторонники сталинского большинства ЦК ВКП(б) силой восстановили «порядок». Оппозиционеры вынуждены были вернуться домой. Никто из них в тот момент арестован не был[715].

Выступление оппозиционно настроенных китайских студентов, несмотря на его непродолжительность, произвело сильное впечатление на многих находившихся в то утро на Красной площади. Внимание, очевидно, привлек сам факт, что и среди китайцев, за революционным движением которых с повышенным интересом продолжали следить не только в Советском Союзе, но и во всем мире, появились противники Сталина, открыто заявившие о своей солидарности с членами объединенной оппозиции в ВКП(б). О группе китайских оппозиционеров, утроивших демонстрацию перед Ленинским Мавзолеем, вспоминал, например, много лет спустя Луис Фишер, присутствовавший 7 ноября 1927 г. на Красной площади как корреспондент журнала «Нэйшн»[716]. Другой же американец, писатель и публицист Винсент Шиэн, оказавшийся на месте события уже после разгона троцкистской манифестации, писал о многочисленных слухах, которые циркулировали в Москве по поводу происшедшего. Одному из них он так и не смог поверить: слишком уж фантастичным тот ему показался. Это был «слух» о том, как «одна из китайских коммунистических делегаций вошла на Красную площадь с ортодоксальными лозунгами, начертанными на ее алых знаменах, и вдруг, проходя перед Сталиным и остатками Центрального исполнительного комитета [ЦК], свернула флаги и раскрыла транспаранты с призывом: „Да здравствует Троцкий!“»[717].

Через день после инцидента бюро ячейки ВКП(б) Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена одно за другим провело сразу два заседания. На первом оно в спешном порядке приняло решение «считать необходимым» снять Чжу Хуайдэ с поста секретаря бюро комсомола второго курса «ввиду его политической невыдержанности»; одновременно было указано на «необходимость» освободить от работы и других оппозиционеров-членов этого курсового бюро. Кого именно, сказано не было[718]. На втором заседании был рассмотрен вопрос «об антипартийном проступке группы товарищей во время демонстрации». Судя по протоколам, первое заседание проходило довольно спокойно: Чжу Хуайдэ на нем не присутствовал, а собравшиеся члены и кандидаты в члены бюро никаких разногласий друг с другом не обнаружили, да и не могли это сделать, ибо являлись единомышленниками. Второе же заседание было бурным. Фэн Цяну и Лян Ганьцяо, приглашенным на него в качестве представителей (в протоколе они значатся как «вожди» и «вожаки») тех китайских оппозиционеров, которые приняли участие в параллельной манифестации[719], были брошены обвинения в «антисоветизме», в использовании «фашистских» методов насилия против «товарищей, пытавшихся восстановить порядок» в колонне, в связи с правыми гоминьдановцами, во фракционности и попытках «разрушить» партию[720]. Естественно, это вызвало негодование. О накале страстей можно судить хотя бы по следующему отрывку из протокольной записи:

«Тов. Миллер[721]: Я не всех оппозиционеров знаю, я знаю только вождей: Барского [Фэн Цяна], Ласточкина [Лян Ганьцяо], Огарева [Лу Юаня]… На демонстрации я шел среди оппозиционеров, затем к нам подошел тов. Волк, который меня и Ласточкина взял под руку. Когда мы подошли к Мавзолею Ленина, другие оппозиционеры выкинули флаг, и Ласточкин хотел пойти к ним, но тов. Волк его не пускал. Оппозиционеры кричали: „Долой фашистский ЦК ВКП(б)“, „Да здравствует оппозиция“, „Да здравствует троцкизм“. Я в это время кричал „Да здравствует ленинский ЦК“. У Огарева был в руках флаг, палкой от которого он и бил тов. Волк[а]. А потом Окунев [Чжу Хуайдэ], Латышев [Сюй Чжэньань] и Полевой [Дэн Ишэн] собрались и хотели тов. Волк[а] вытолкать из рядов. (Ласточкин с места кричит все время).

Тов. Седякин[722]: Если тов. Ласточкин не будет себя держать в рамках, как полагается вести члену партии на заседании бюро, то мы попросим его оставить заседание.

Тов. Брандлер[723]: В своем заявлении тов. Барский пишет, что его т. Погуляев обыскивал с револьвером в руке. Это ложь, у него не было револьвера. (Ласточкин с места кричит).

Тов. Седякин: Я голосую поступившее предложение об оставлении тов. Ласточкиным заседания бюро. (Предложение проходит единогласно, и Ласточкин с криком возмущения уходит с заседания бюро.)

Тов. Голубев[724]: Мы должны обратить внимание на то, что эта драка не есть драка между товарищами. Почему это столкновение произошло в десятилетие Октября, на котором присутствовали международные делегации?..

Тов. Пролетариев:[725] Мы здесь на заседании бюро решили для высказывания дать 5 минут, но товарищи из оппозиции хотят говорить больше и кричат, что партия не дает им говорить. В день демонстрации Огарев подошел к Доронину [Пань Вэньюю] и сказал: „Вы празднуете 10-летие Октябрьской революции, это праздник большой, но праздник не наш“, киткомпартия посылала вас сюда для изучения ленинизма и истории русской революции, но она совсем не говорила о том, чтобы вы здесь изучали троцкизм. В Китае троцкизм не нужен…

Тов. Барский: Факты ложные, я уложиться в 5 минут не могу…

Тов. Миф: Нужно сказать о тех условиях, в которых находится наш Университет. Оппозиционные настроения в стенах нашего Университета растут, а не уменьшаются. Причиной этому может служить поражение китайской революции. Студенты наши все больше из мелкобуржуазной семьи, и среди них оппозиционно настроенные имеются, все они молодые члены партии, как, напр[имер,] Михайлов [Сяо Чанбинь] — с 1926 г.[726], комсомольцы тоже, а, быть может, и последние поступили в комсомол, благодаря требованиям реакционных организаций. Они приветствовали поражение китайской революции [!?] и спекулировали на этом… Их не для того здесь учат и воспитывают, чтобы они в Китай привезли троцкизм вместо ленинизма…

Тов. Михайлов: Меня сваливают в кучу с оппозиционерами, и я протестую против этого, ибо нельзя сравнивать [он хотел, очевидно, сказать „смешивать“] явных оппозиционеров и колеблющихся…

Тов. Барский: Все эти факты, указанные в резолюции, не верны, как, напр[имер], о связи с правыми гоминьдановцами, этой связи нет. Октябрьская революция не только русская революция, но она и международная революция, и мы все должны приветствовать всех вождей этой революции. Лозунга „долой фашистский ЦК“ никто не кричал. Партия Ленина единая и ЦК ленинской партии тоже единый. Ошибки и у кит[айской] компартии, и у ВКП(б) есть. И мы должны эти ошибки исправлять. Каждый член партии не должен, не должен быть слепым»[727].

После такого «обсуждения», так и не выслушав до конца точку зрения оппозиционеров (пяти минут Фэн Цяну, как видно, совсем не хватило), бюро единогласно постановило исключить из рядов партии Б. Эпштейн, Лян Ганьцяо, Фэн Цяна, Ван Чжихао и Чжу Хуайдэ, а также поставить перед комсомольской ячейкой вопрос об исключении из комсомола Лу Юаня, Ли Гуанъя, Линь Айминя, Чжу Хуайдэ[728] и Ян Хуабо.

По поводу Сяо Чанбиня никакого решения не принималось: на заседании его фактический отказ от оппозиционных взглядов получил одобрение со стороны членов бюро Бермана и Ли Бэньи. В силу каких-то непонятных причин вниманием был обойден Сюй Чжэньань. Что же касается Дэн Ишэна, то, так как он не был членом компартии, бюро не могло применить к нему непосредственных партийных санкций. Оно поступило проще, постановив провести чистку университета от так называемых «правых» гоминьдановцев[729] и в первую очередь удалить тех из них, кто поддерживал связь с оппозицией. Бюро также предупредило всех остальных оппозиционеров, что всякие попытки с их стороны вести фракционную деятельность будут пресечены самым решительным образом. Было признано необходимым обсудить проблемы борьбы с троцкизмом на общем партийном собрании и в парткружках, а кроме того, «проработать вопрос» об организации при кафедре ленинизма специальной консультации на постоянной основе для всех интересующихся этими проблемами.

Резолюция партбюро получила поддержку состоявшегося в тот же день или по крайней мере на следующий общего партийного собрания УТК: за исключение вышеназванных оппозиционеров проголосовало 137 человек, против — всего шесть, да и те из числа исключавшихся[730]: Где-то в те же два дня (9 или 10 ноября) на заседании бюро ячейки ВЛКСМ в УТК и на общем университетском комсомольском собрании пять оппозиционеров-комсомольцев, поименованные бюро ячейки ВКП(б), были исключены из комсомола.

10 ноября было созвано заседание правления университета, принявшее резолюцию об откомандировании Фэн Цяна, Лян Ганьцяо, Чжу Хуайдэ, Ван Чжихао, Ли Гуанъя, Ян Хуабо, Лу Юаня и Линь Айминя, а также Дэн Ишэна в Китай[731]. 16 ноября «Правда» опубликовала написанный в резкой манере, с набором ряда политических обвинений материал о разгроме троцкистской оппозиции в УТК. Он был подготовлен кем-то из сотрудников университета, вполне возможно, самим Мифом (материал был подписан псевдонимом Александр, настоящее имя Павла Мифа было Михаил Александрович Фортус). По университету поползли слухи о возможном ужесточении репрессий против оппозиционеров. Кто-то распространил весть (на самом деле ложную) о том, что ночью в Артиллерийской школе были арестованы трое китайских курсантов, сторонников Троцкого[732]. 22 ноября вопрос об исключении Фэн Цяна, Ван Чжихао и Лян Ганьцяо из партии был рассмотрен Президиумом Хамовнической районной контрольной комиссии ВКП(б) г. Москвы. (Дело же Чжу Хуайдэ было отложено в связи с неявкой последнего на заседание Президиума РКК; рассматривалось ли оно впоследствии — неизвестно). Как это ни покажется странным, члены Президиума не согласились с резолюцией партийной организации УТК. Ознакомившись с материалами и заслушав самих «виновников», они постановили ее отменить и объявить Фэн Цяну, Ван Чжихао и Аян Ганьцяо строгие выговоры с предупреждением[733].

Это, однако, никоим образом не повлияло на решение правления университета об откомандировании названных студентов. Более того, Фэн Цян, Ван Чжихао и Лян Ганьцяо наряду с Ян Хуабо, Линь Айминем, Чжу Хуайдэ, Лу Юанем и Ли Гуанъя именно 22 ноября получили соответствующие документы для отправки в Китай. Оформление же Дэн Ишэпа, по не вполне понятным причинам, затянулось до 25 декабря[734].

За несколько дней до отъезда трое или четверо исключенных и среди них Лян Ганьцяо при посредничестве русских оппозиционеров встретились в здании Главконцескома с Троцким. Как вспоминал впоследствии Лян Ганьцяо в беседе с Ван Фаньси, главным во время встречи был вопрос о будущем оппозиционном движении в Китае. Желая ободрить Троцкого, Лян Ганьцяо сказал: «Не беспокойтесь, когда мы вернемся в Китай, мы сразу же создадим массовую партию — по крайней мере в полмиллиона человек». Но Троцкий лишь улыбнулся: «Революция потерпела поражение. Сейчас важна кропотливая работа. И если каждый из вас, — он указал на присутствовавших китайцев, — соберет вокруг себя пять-шесть рабочих и обучит их, это уже будет большим достижением». (По словам Ван Фаньси, он запомнил рассказ Лян Ганьцяо чрезвычайно отчетливо.)[735]

Вечером 23 ноября первая группа исключенных покинула УТК. Их провожала Б. Эпштейн, которая, как явствует из поступившего через день в университетское партбюро доноса, подбежала к ним, когда те уже сидели в машине, и прокричала: «За то, что вы боролись, вы пострадали, это есть верный путь к победе, наша идея воскреснет, и мы скоро увидимся в другой обстановке!»[736].

Однако встретиться им более не пришлось. Откомандированные студенты были отправлены во Владивосток, откуда затем, преодолев огромные трудности и препятствия, создававшиеся советской бюрократической машиной[737], в феврале – марте 1928 г. уехали наконец в Китай. Судьба же Эпштейн сложилась трагически. Как и многие другие оппозиционеры, преподаватели и научные сотрудники УТК и КУТВ, она погибла в сталинской мясорубке. Ее расстреляли весной 1938 г. вместе с десятками других заключенных Воркутинского лагеря[738].

Высылкой группы наиболее активных сторонников Троцкого завершился первый этап в истории китайской левой оппозиции в СССР — этап открытой борьбы со сталинизмом. Начался новый период — напряженной подпольной работы.