По мере расширения антикоммунистического террора в Китае Сталина все больше начинал занимать вопрос о спасении собственного реноме. Признать ошибки он не желал даже в письмах ближайшим соратникам. «Наша политика [в Китае] была и остается единственно правильной политикой, — отмечал он в записке Молотову 11 июля 1927 г. — Никогда я не был убежден так глубоко и прочно в правильности нашей политики… в Китае… как теперь»[558]. Спустя две недели, 28 июля, он опубликовал в «Правде» статью, большая часть которой была непосредственно посвящена оправданию китайской политики Коминтерна[559].
Основную вину Сталин решил возложить на Центральный комитет КПК. 9 июля в письме на имя Молотова и Бухарина (с разрешением дать его «на прочтение» и другим членам Политбюро) Сталин выдвинул целый «пакет» претензий в адрес руководителей китайской компартии, резко и в грубой форме обвинив ЦК КПК в том, что тот оказался «совершенно неприспособленным» к новой, аграрной фазе революции. «В ЦК [КПК] нет ни одной марксистской головы, способной понять подоплеку (социальную подоплеку) происходящих событий», — заявил он, добавив, что раз уж сложился такой ЦК, то от него требовалось только одно — выполнять директивы ИККИ; он же «их либо не понимал, либо не хотел выполнять и надувал ИККИ, либо не умел их выполнять». Раздосадованный, Сталин, в частности, предложил следующее: «Пора заняться теперь по-настоящему организацией системы партсоветников при ЦК ККП [КПК], при отделах ЦК, при областных организациях в каждой провинции, при отделах этих облорганизаций, при комсомоле[560], при крестотделе ЦК, при военотделе ЦК, при ЦО, при федерации профсоюзов Китая… Нужно поставить дело так, чтобы все эти партсоветники составляли одно целое в своей работе, направляемое главным советником при ЦК (он же представитель КИ). Эти „няньки“ необходимы на данной стадии в виду слабости, бесформенности, политической аморфности и неквалифицированности нынешнего ЦК. ЦК будет учиться у партсоветников. Партсоветники будут восполнять громадные недочеты ЦК ККП и его областных верхушек. Они же послужат (пока что) гвоздями, скрепляющими нынешний конгломерат в партию»[561].
Однако негодовать по поводу неспособности китайских коммунистов выполнить решения Коминтерна было бессмысленно. Сталинская политика не могла не привести к жесточайшему поражению коммунистического движения в Китае. Вышеизложеное предложение Сталина никогда не было осуществлено, но оно отразило общую тенденцию в его отношении к «братской» коммунистической партии — установление контроля над ней сверху донизу через своих агентов. Значительную часть вины Сталин возложил на представителей Коминтерна в Китае (главными из них в июле 1927 г. были Бородин и Рой), потребовав «вычистить» их из Китая.
Сталинская критика нашла отражение в статье Мандаляна «Почему обанкротилось руководство китайской компартии», напечатанной в «Правде» 16 июля 1927 г. Критическому разбору этой «позорной статьи» была посвящена большая часть неопубликованной работы Зиновьева «События в Китае»[562].
15 июля 1927 г. в самом Ухане «левые» гоминьдановцы развязали «белый» террор. Сталинская тактика потерпела очевидное поражение. Это, естественно, обострило вопрос об отношениях с оппозицией до предела. Продолжение критики с ее стороны Сталин терпеть уже больше не мог. Еще в начале июля он склонялся к тому, чтобы отправить Троцкого в Японию (очевидно, послом)[563], однако затем отказался даже от этой мысли: фактическая дискредитация его китайской политики, разумеется, наряду с углублением разногласий по внутренним проблемам СССР и ВКП(б) делала мирный исход борьбы с троцкистско-зиновьевским меньшинством невозможным. Важной вехой в борьбе с оппозицией должен был стать очередной объединенный пленум Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии ВКП(б).
Этот пленум проходил с 29 июля по 9 августа 1927 г., и китайский вопрос был на нем, естественно, одним из узловых, хотя и рассматривался в рамках более широкой проблемы — анализа международного положения СССР. С основными докладами по этой теме выступили Чичерин и Бухарин, защищавшие, понятно, точку зрения Политбюро. В дискуссии со стороны большинства приняли участие Осинский, Мануильский, Бауман, Молотов, Милютин, Ворошилов, Лозовский, Сталин, Крупская, Бубнов, Рыков. Взгляды оппозиции представляли только Зиновьев, Каменев, Троцкий[564]. Китайский вопрос был тесно связан с еще одним, не менее важным, сформулированным в повестке дня следующим образом: «О последних выступлениях оппозиции и нарушениях партийной дисциплины тт. Троцким и Зиновьевым». Доклад по нему делал Орджоникидзе.
Ничего конструктивного в осмысление опыта и уроков китайской революции пленум не внес. Позиции обеих сторон были в систематическом виде изложены до него, а обсуждение серьезных вопросов прошлого и их теоретическое осмысление потонули во взаимных упреках представителей двух враждующих фракций. Лидеры оппозиции, настойчиво заявляя о «меньшевизме» руководителей ВКП(б) и ИККИ, вменяли своим оппонентам в вину то, что те предали революцию в Китае и, более того, создали условия для возможного развязывания империалистами новой войны против СССР[565]. Сталинисты же, в свою очередь, обвиняли оппозиционеров в авантюризме, двурушничестве, антипартийном поведении. И те и другие вели полемику под знаменем ленинизма, то и дело инкриминируя деятелям из противоположного лагеря «отход» от основных принципов ленинской тактики в антиколониальной революции. Итоги обсуждения были, разумеется, предрешены. Большинством голосов пленум вынес Троцкому и Зиновьеву строгие выговоры с предупреждением за фракционную деятельность[566]. Оппозиция вступила в полосу глубокого кризиса.
Новая обстановка в Китае, однако, потребовала как от руководителей Коминтерна, так и от оппозиции выработки своей точки зрения в отношении новой тактической линии китайского коммунистического движения. Это, разумеется, было немыслимо без предварительной характеристики текущего этапа китайской революции.
Что касается сталинистов, то они начали делать первые шаги в указанном направлении уже накануне уханьского переворота, в самом начале июля 1927 г. Именно в то время в письме на имя Молотова и Бухарина Сталин впервые поставил вопрос о «возможности интервала» между одной буржуазной революцией в Китае, которая завершалась у всех на глазах, и «будущей», тоже «буржуазной», революцией — по аналогии, как он писал, «с тем интервалом, какой был у нас между 1905 г. и 1917 г. (февраль)»[567]. Эту мысль он затем развил в другом письме — Молотову, пояснив, что такой интервал нельзя считать «исключенным», но это не говорит о невероятности нового подъема «в ближайший период»[568]. Роль организатора новой фазы буржуазно-демократического движения он отводил КПК, пока действовавшей под флагом «левого» Гоминьдана[569].
В этих письмах, по сути дела, была уже сформулирована общая концепция нового этапа китайского революционного процесса. Сталин охарактеризовал его как этап, носящий по-прежнему буржуазный характер, согласившись признать только частичное поражение революции (на языке коммунистов того времени поражение КПК приравнивалось к поражению революции). Вместе с тем он рассчитывал на новую активизацию массового движения в Китае, причем в недалеком будущем, при гегемонии КПК, осуществляемой через «левую» рабоче-крестьянскую партию. Эти идеи перекликались с неоднократно высказывавшимся Сталиным ранее тезисом о «невозможности» так называемого кемалистского пути развития Китая — имелась в виду трансформация этой страны в капиталистическом направлении в результате победы буржуазной революции[570].
Они были развиты Бухариным накануне объединенного пленума Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии в проекте тезисов Политбюро о международном положении. В этом документе, в частности, утверждалось: «Настоящий период китайской революции характеризуется ее тяжелым поражением и одновременной радикальной перегруппировкой сил, где против владеющих классов и империализма организуется блок рабочих, крестьян, городской бедноты. В этом смысле революция переходит в высший фазис своего развития, в фазис прямой борьбы за диктатуру рабочего класса и крестьянства… Национальная буржуазия не может решить и внутренних задач революции, ибо она не только не поддерживает крестьян, но и выступает активно против них, все более тяготея, таким образом, к блоку с феодалами и не решая даже элементарных проблем буржуазно-демократической революции… Таким образом, наиболее вероятной является перспектива того, что временное поражение революции будет сменено в сравнительно короткий срок новым ее подъемом»[571].
При этом, однако, Бухарин, точно так же как до того Сталин, не сказал ни слова о том, следовало ли в Китае на этот раз выдвигать лозунг советов. Скорее всего в руководстве партии в тот момент не было единства по данному вопросу, а сам Сталин (как, может быть, и Бухарин) испытывал колебания. Судить об этом можно, по крайней мере, исходя из того, что как раз тогда, когда в Политбюро готовился названный проект тезисов, «Правда» (а ее главным редактором был тот же Бухарин) опубликовала передовую статью, в которой в отличие от проекта идея советов в Китае была представлена[572]. Во время пленума, однако, эта идея была подвергнута критике. Бухарин, Мануильский, Молотов и Рыков на этот раз обосновывали мысль о том, что обстановка пока заставляла компартию «использовать… левый Гоминьдан», который не мог принять лозунг советов[573]. Большинством голосов пленум отверг лозунг советов.
Только в сентябре 1927 г., вскоре после того, как в Китае началось создание коммунистических армейских формирований, перешедших к активным полупартизанским и партизанским действиям против войск Гоминьдана и милитаристов, в рассмотренную концепцию были внесены определенные изменения. Это нашло отражение в редакционной статье газеты «Правда», озаглавленной «Задачи китайской революции» и опубликованной 30 сентября. В ней заявлялось следующее: китайское революционное движение, носящее по-прежнему антиимпериалистический, буржуазно-демократический характер, вступило наконец в начальную фазу нового подъема; однако к этому времени «определенно выяснилось», что КПК осталась единственной политической организацией, способной возглавить массы, «левый» Гоминьдан не смог справиться с этой задачей; отныне в Китае борьба будет вестись под руководством китайской компартии за установление в этой стране действительной антиимпериалистической и революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства в форме советов рабочих, крестьянских, солдатских и ремесленных депутатов. В статье приветствовалось образование «революционной армии китайских рабочих и крестьян» и выражалась уверенность, что «при правильном руководстве, при смелом курсе на развитие аграрной революции» эта армия «сделает великое историческое дело».
Таким образом, только в самом конце сентября 1927 г. лидеры ИККИ фактически взяли на вооружение ту программу, которую объединенная оппозиция предлагала ранее.
Однако к тому времени в самой оппозиции уже наметилось глубокое размежевание по вопросам, связанным с оценкой текущего этапа китайской революции, а, соответственно, с определением тактики КПК. В середине сентября 1927 г. Троцкий, продолжавший размышлять над проблемами революционного движения в Китае, подготовил и послал Зиновьеву набросок тезисов, в котором, заново проанализировав опыт китайской политики Коминтерна, выдвинул новые предложения, отвечавшие, с его точки зрения, требованиям момента[574]. Центральным из них было обоснование лозунга борьбы за установление в Китае диктатуры пролетариата взамен «исторически запоздалому», как он писал, лозунгу демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Иными словами, после поражения КПК Троцкий отошел от ленинской точки зрения на проблемы Китая, по сути дела вернувшись (впервые с тех пор, как в 1922 г. принял ленинскую теорию антиколониальных революций) к собственной формуле перманентной революции, которой Коммунистический Интернационал руководствовался в применении к зарубежным странам Востока, вплоть до своего II конгресса.
К этой идее Троцкий пришел не сразу. По его собственному позднейшему признанию, он стал задумываться над тем, что в Китае не выйдет никакой демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, еще со времени образования уханьского правительства (то есть с января 1927 г.). «Я основывался при этом… на анализе самых основных социальных фактов, а не их политических преломлений, которые, как известно, бывают довольно своеобразны, ибо зависят также от фактов второго порядка, в том числе от национальной традиции, — писал он в одном из писем Преображенскому весной 1928 г. — Я убедился, что основные социальные факты уже проложили себе дорогу через все своеобразие политических надстроек…»[575]. Именно тогда или несколько позже он начал заново проигрывать в уме варианты приспособления к Китаю своей старой теории. О том, как работала его мысль в соответствующем направлении, можно составить определенное представление по небольшим заметкам, сохранившимся в архиве. В конце июня 1927 г. он сделал следующую запись: «Ленинское учение о революционном значении борьбы отсталых и угнетенных народов за свое национальное освобождение не дает общего или автоматического решения политических вопросов для всех угнетенных народностей. Пути и способы национальной борьбы зависят от классового строения угнетенной нации, и прежде всего от роли и значения в ней пролетариата. По общему правилу, роль буржуазно-революционных элементов будет тем более, чем менее многочисленен и самостоятелен пролетариат. Наоборот, наличность быстро поднимающегося в гору пролетариата заранее предрешает контрреволюционную роль буржуазии.
В этом смысле надо строго отличать два крайних типа, между которыми располагаются все промежуточные, именно, с одной стороны, патриархальные колонии, без собственной промышленности… и колонии, наиболее законченным образцом которых является именно Китай, заключающий в своих рамках все ступени экономического развития… с явным все возрастающим преобладанием новейших капиталистических отношений»[576].
Эти размышления явно шли в струе роевских представлений и как таковые не противоречили взглядам Сталина. Однако в отличие от Сталина, но в полном соответствии с Роем Троцкий делал из них следующий политический вывод: «Многое нам станет понятнее в Китае, если мы правильно используем опыт России и прежде всего напомним себе, как и почему ход классовой борьбы в отсталой России передал власть в руки пролетариата раньше, чем в передовых капиталистических странах»[577]. Этот тезис напоминал его заявление, сделанное на III конгрессе Коммунистического Интернационала.
Вместе с тем вплоть до середины осени 1927 г. сомнения Троцкого в правильности идеи об установлении в Китае революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства так и оставались неразрешимыми. Уверенность в необходимости срочного пересмотра классической ленинской концепции пришла к нему уже после поражения китайского коммунистического движения. В своем наброске тезисов от середины сентября 1927 г. Троцкий так сформулировал новый курс: «Сейчас дело идет для пролетариата о том, чтобы отвоевать у „революционной демократии“ бедняцкие низы города и деревни и повести их за собой для завоевания власти, земли, независимости страны и лучших материальных условий жизни для трудящихся масс. Другими словами, дело идет о диктатуре пролетариата»[578].
Он объяснил причины выдвижения этого лозунга прежде всего тем, что в Китае произошла перегруппировка классовых сил. С его точки зрения, развязывание «белого террора» в Ухане ознаменовало переход в лагерь контрреволюции уже не только крупных и средних буржуа, но и «верхних слоев мелкой буржуазии» города и деревни. От общетеоретических рассуждений он воздержался, рассчитывая на то, что предложенный им документ будет послан в Политбюро или Исполком Коминтерна за коллективной подписью лидеров оппозиции. Он лишь подчеркнул, что «лозунг демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, если бы он был выдвинут, скажем, в начале Северного похода, в связи с лозунгом Советов и вооружения рабочих и крестьян, сыграл бы гигантскую роль в развитии китайской революции, обеспечил бы совершенно другой ход ее».
Однако, добавил он, «своевременно не примененный» ленинский лозунг не может быть механически перенесен в новые условия, ибо «после опыта с Гоминьданом вообще и с левым Гоминьданом в отдельности исторически запоздалый лозунг станет орудием сил, действующих против революции»[579]. Не связывал Троцкий провозглашение курса на борьбу за пролетарскую диктатуру в Китае и с вопросом о том, победила ли буржуазная революция в этой стране: ответить на этот вопрос он до поры до времени точно не мог.
Через несколько дней после отправки Зиновьеву рассмотренного наброска Троцкий развил данные мысли в специальной статье «Старые ошибки на новом этапе»[580], которую также направил Зиновьеву. Ее же он собирался послать в редакцию журнала «Большевик» или в Политбюро[581].
Но его точка зрения не получила поддержки в кругах оппозиции. Ни Зиновьев, ни Радек, ни многие другие не смогли отказаться от ленинского подхода. Вновь Троцкий был вынужден пойти на уступки ради сохранения антисталинского блока. Вопрос о лозунге диктатуры пролетариата в Китае он больше не поднимал вплоть до распада объединенной оппозиции. Этот лозунг не был включен ни в один из оппозиционных материалов осени 1927 г. Не вошел он и в так называемое «Заявление 13-ти» — «Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиции) к XV съезду ВКП(б)». В соответствующем разделе этого документа был зафиксирован зиновьевский тезис, гласивший: «Учение Ленина о том, что буржуазно-демократическая революция может быть доведена до конца лишь союзом рабочего класса и крестьянства (под руководством первого) против буржуазии, не только применимо к Китаю и к аналогичным колониальным и полуколониальным странам, но именно и указывает единственный путь к победе в этих странах»[582]. Этот тезис был заимствован из зиновьевской статьи «Наше международное положение и опасность войны», написанной еще в конце июля 1927 г. и в целом не имевшей отношения к Китаю.
Оппозиционеры продолжали критиковать сталинскую линию в Китае, одновременно углубляя борьбу против сталинистов в вопросах, касавшихся внутриполитического развития СССР и положения в ВКП(б). Однако с яркими и гневными выступлениями они по-прежнему обращались главным образом к тому самому аппарату, который неудержимо бюрократизировался. Поведение Троцкого и его товарищей лишь озлобляло функционеров, которые осенью 1927 г. стали ужесточать репрессии в отношении их. 24 сентября Политический секретариат ИККИ принял решение о вынесении вопроса о «продолжении фракционной деятельности» Троцким и Вуйовичем на объединенное заседание Президиума ИККИ и Интернациональной контрольной комиссии[583]. 27 сентября на этом заседании Троцкий и Вуйович были единогласно исключены из состава Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала[584]. Примерно через месяц, на октябрьском (1927 г.) объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), Троцкого и Зиновьева исключили из Центрального комитета партии; было также решено передать все данные об их «раскольнической деятельности» на рассмотрение XV съезда ВКП(б)[585].
Сталинисты не останавливались и перед организацией заведомых провокаций. Одной из наиболее крупных таких провокаций и, как явствует из архивных документов, заранее спланированной и подготовленной, явилось инспирирование сталинскими сторонниками серии уличных столкновений с членами оппозиции во время праздничной демонстрации, посвященной 10-летней годовщине Октябрьской революции[586].
Вся вина за события 7 ноября 1927 г. была возложена на лидеров оппозиции. Через неделю после этих событий и всего за две недели до XV съезда постановлением Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии Троцкий и Зиновьев были исключены из рядов ВКП(б).
Вслед за этим троцкистско-зиновьевский блок дал трещину. Зиновьев и Каменев стали склоняться к мысли о капитуляции перед Сталиным. Окончательный раскол произошел во время работы XV съезда, проходившего со 2 по 19 декабря 1927 г. Вскоре после того, как съезд единогласно одобрил резолюцию по отчету Центрального комитета, констатировавшую принадлежность к оппозиционной фракции и пропаганду ее взглядов несовместимыми с пребыванием в рядах большевистской партии, группа зиновьевцев (Каменев, Бакаев, Авдеев и Евдокимов) и группа троцкистов (Муралов, Раковский, Радек) независимо друг от друга 10 декабря направили в адрес Орджоникидзе как председателя специальной комиссии съезда по вопросу о деятельности оппозиции заявления, в которых по-разному отнеслись к соответствующему съездовскому решению. Зиновьевцы заявили о безоговорочном подчинении; троцкисты не согласились с пунктом о запрещении пропаганды взглядов[587]. Съезд, однако, не стал вдаваться в детали и, утвердив ранее принятое решение об исключении Троцкого и Зиновьева, 18 декабря одобрил еще одну резолюцию, исключавшую из партии и других активных участников оппозиции[588]. 19 декабря зиновьевцы (23 человека) обратились в Президиум съезда с заявлением об «идейном и организационном разоружении»[589].
Объединенная оппозиция в большевистской партии перестала существовать. Ее борьба против сталинского большинства по вопросам китайской революции окончилась поражением. Некапитулировавшие троцкисты, в начале 1928 г. депортированные в отдаленные районы Советского Союза, продолжали какое-то время дискутировать китайскую проблематику. Будучи первоначально выслан в Среднюю Азию, а затем в феврале 1929 г. насильно выдворен в Турцию, Троцкий оставался одним из наиболее активных участников этой дискуссии. Он не прекращал анализировать китайскую революцию, придя в итоге в ряду оригинальных идей, которые, однако, не были восприняты подавляющим большинством российских оппозиционеров. После поражения объединенной оппозиции его идеи не пользовались никаким влиянием и в большевистской партии. Только небольшая группа его ближайших соратников, в том числе члены китайской левой оппозиции, полностью поддержали его точку зрения.