Будущее китайских троцкистов, которые были оставлены в Советском Союзе, сложилось по-разному. Раньше всех, похоже, от оппозиции отошел Цзян Цзинго: по словам Ци Шугуна, он просто «испугался троцкистской нашей активной работы»[739]. В начале 1928 г., уже находясь в Ленинграде, в Военно-политической академии им. Н. Г. Толмачева, Цзян Цзинго по совету некоторых из сокурсников написал официальное заявление о разрыве связей с троцкистами[740]. Преодолели троцкистские колебания Чэнь Юаньдао и, судя по всему, Дун Исян[741], после окончания летом 1927 г. Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена оставленные там в качестве переводчиков. Связи с оппозиционерами прервали и некоторые другие «сочувствовавшие» и «колебавшиеся». Однако несколько человек в тот момент сохранили веру в оппозицию. Судя по разрозненным материалам, таковыми, в частности, являлись Ван Вэньхуэй, Вэнь Юэ, Го Мяогэнь, Гэ Чунъэ, Сун Фэнчунь, Сюй Чжэньань, Ту Цинци, Фэн Хунго, Хуан Цзюй и Чэнь Ци[742]. Определенные колебания, очевидно, продолжал испытывать Сяо Чанбинь, несмотря на его отступничество на заседании партбюро 9 ноября[743].

По-прежнему большинство китайских оппозиционеров находилось в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена. В конце 1927 г. их там насчитывалось одиннадцать. В КУТВ же и на Военно-политических курсах при КУТВ оппозиционные настроения в ноябре 1927 г. в разной степени помимо Ло Ханя и Дуань Цзыляна разделяли еще трое: переведенные туда в августе из УТК переводчики Гао Хэн, Сюй Юньцзо и Ци Шугун[744]. Лю Жэньцзин оставался в Международной ленинской школе, а его брат Лю Жэныпоу в середине осени был откомандирован из Университета им. Сунь Ятсена в Московскую военно-инженерную школу[745].

Большая часть этих людей, казалось, была прощена. По крайней мере к Ван Вэньхуэю, Гао Хэну, Го Мяогэню, Гэ Чунъэ, Ло Ханю, братьям Лю, Сун Фэнчуню, Сюй Чжэньаню, Сюй Юньцзо, Сяо Чанбиню, Ту Цинци и Хуан Цзюю не были тогда применены какие бы то ни было меры административной или партийной ответственности. Возможно, об их участии в оппозиции у руководства университетов не имелось достаточных оснований.

По иному обстояло дело с теми, кто, с точки зрения сталинистов, заслуживал примерного наказания. Администрация и партийное руководство УТК, например, вскоре после XV съезда ВКП(б), подведшего, как уже отмечалось, итог антитроцкистской кампании, приняли решение исключить из университета Вэнь Юэ, Чэнь Ци и Фэн Хунго, а затем сделали все от них зависевшее, чтобы не допустить их отправки в Китай. В случае с Фэн Хунго, правда, Миф не получил поддержки ни в ЦК ВКП(б), ни в ОГПУ, ни в наркомате по военным и морским делам, ни в IV (разведывательном) управлении Генерального штаба РККА, куда он направлял запросы, доказывая необходимость задержать названного студента в СССР как сына совершившего антикоммунистический переворот в Китае маршала Фэн Юйсяна и как «партийно не выдержанного» сторонника оппозиции. Фэн Хунго должен был, по предложению Мифа, вместе со своей сестрой Фэн Фунэн (жена Цзян Цзинго, псевдоним — Нежданова) и еще с одной бывшей студенткой, родственницей другого китайского генералаантикоммуниста, рассматриваться в качестве заложника[746]. В результате безуспешных попыток доказать целесообразность этого руководитель УТК вынужден был смириться: 25 мая 1928 г. дети Фэн Юйсяна выехали в Китай[747].

Потерпев поражение с Фэн Хунго, судьба которого была решена более влиятельными, чем Миф, людьми, очевидно разыгравшими его как хорошую карту в крупной политической игре, ректор УТК с тем большим усердием и даже некой изощренностью продолжал преследовать Вэнь Юэ и Чэнь Ци. В этом он пользовался поддержкой китайской делегации в ИККИ, со своей стороны поднявшей вопрос о недопущении этих последних в Китай[748]. Бывший в то время курсантом Военно-политических курсов при КУТВ Ван Фаньси много лет спустя вспоминал, как глубоко поражали его эти два человека, когда он случайно заходил в УТК: «Они оставались в университете в ожидании наказания, изолированные от всех остальных. Никто не осмеливался заговорить с ними, да и они ни с кем не общались. С утра до вечера эти двое сидели в библиотеке, читая толстенные книги на русском языке. „Лояльные элементы“ (то есть сталинисты из группы Чэнь Шаоюя) полностью игнорировали их существование, а большинство тех, кто не входил ни в какие блоки, взирали на них с удивлением, как на музейные экспонаты с биркой „троцкисты“»[749]. Не раз Вэнь Юэ и Чэнь Ци обращались к ректору Мифу с просьбой отправить их на родину. Но все было тщетно: по-видимому, от них ждали раскаяния, бесповоротного отречения от троцкизма, они же в своих заявлениях продолжали настаивать на правоте оппозиции. «Хотя бы мы изучали уже марксизм-ленинизм в короткое время, — писали они по-русски Мифу, — но мы уверены, что мы уже понимали и получили революционные цвет и дух Марксизма-Ленинизма… Мы за оппозицию потому, что взгляд оппозиций не только теоретически правильно, но и, как раз поэтому, факты уже доказали и продолжают доказывать взгляд оппозиций совсем правильный»[750]. Будучи фактически исключены из университета, Вэнь Юэ и Чэнь Ци не могли не только уехать домой, но и продолжать нормальное обучение. В конце концов летом 1928 г. они были высланы в Азербайджан, куда-то в район на границе с Ираном, откуда попытались нелегально покинуть СССР. Их схватили и посадили в тюрьму в Баку[751]. Чэнь Ци был впоследствии освобожден, вернулся в Москву, но затем его выслали на Дальний Восток[752]. Что с ними стало в дальнейшем — неизвестно. Возможно, они погибли.

В 1928 г. за оппозиционную деятельность из комсомола и университета был исключен и Сюй Юньцзо. Так же как Чэнь Ци и Вэнь Юэ, его не выпустили в Китай. Вплоть до 1930 г. он работал в Москве, в Центросоюзе[753]. Затем был выслан в Сибирь, откуда примерно в 1932–1933 гг. вместе с другим ссыльным китайским троцкистом, Яо Бинхуэем, в 1930 г. исключенным из УТК, бежал в Китай. Дальнейшая его судьба неизвестна[754].

До того, однако, как Вэнь Юэ и Чэнь Ци были отправлены в Азербайджан, они вместе с другими студентами, не изменившими своим идеалам, продолжали оппозиционную деятельность, хотя теперь уже в подполье. Работа китайских оппозиционеров в то время (конец 1927 — первая половина 1928 г.) заключалась главным образом в развитии связей с русскими троцкистами, дальнейшем сборе и переводе троцкистской литературы и вовлечении в свой крут новых сторонников. В конце 1927 г. Ци Шугун имел встречу с Радеком — примерно за месяц до высылки последнего из Москвы. Тот дал ему «указание» (по крайней мере Ци Шугун так воспринял его слова) «крепко держаться» оппозиционной линии. «Он говорил мне, — сообщал позднее Ци Шугун, что „не нужно бояться создания фракции. Это не есть создание 2[–й] партии… это не есть раскол“. Причем Радек приводил пример такой: „Предположим, дом протекает, в нем нельзя жить, мы строим рядом шалаш и живем в нем до того времени, пока починим дом, а когда починим дом, то перейдем в него. Это не значит вовсе, что мы хотим разрушить дом“»[755].

Создание фракции требовало особых усилий и не в последнюю очередь зависело от того, насколько быстро будет расти число китайских сторонников Троцкого. Так что Вэнь Юэ и Чэнь Ци не только сидели в библиотеке, ни с кем не общаясь на глазах у чужих, но вместе со своими единомышленниками делали все возможное для расширения рядов оппозиции. Среди старых студентов им именно в тот период удалось привлечь на свою сторону Юй Ланьтяня (он же Кук, поступил в УТК 20 декабря 1926 г., но в период открытой дискуссии со сталинистами оставался пассивным). О его связях с Вэнь Юэ и Чэнь Ци, однако, вскоре стало известно университетской администрации, и летом 1928 г. он, так же, как Вэнь Юэ и Чэнь Ци, был удален из УТК[756]. Что с ним стало в дальнейшем — неизвестно. Где-то осенью, после ноябрьских событий, временно находившийся в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена курсант Военно-политических курсов при КУТВ Го Мяогэнь смог сагитировать своего товарища по курсам Чэнь Динцзяо (псевдоним — Вахмянин), тоже по каким-то делам оказавшегося на некоторое время в УТК. Вернувшись на Военно-политические курсы, они, как явствует из доноса, поступившего на имя секретаря парторганизации спецгруппы (то есть иностранного отделения) КУТВ, начали «пропагандировать троцкизм и говорить об ошибках тов. Сталина». В этом они опирались на помощь своих соратников из УТК, которые, навещая их, подключались к пропагандистской работе. «В субботу последней недели сюда пришли некоторые оппозиционеры Университета Сунь Ятсена и пропагандировали антиленинскую идею и теорию для того, чтобы путать головы рабочих и крестьянских товарищей, которые знают ленинизм еще недостаточно и очень легко разочаровываются через пропаганду оппозиционеров в перспективе китайской революции, — говорилось в том же доносе. — Это, конечно, очень опасно. Теперь незначительная часть наших товарищей ВПК уже начинали колебаться»[757]. Автор доноса требовал от секретаря «принять решительную меру» и воспрепятствовать дальнейшей оппозиционной деятельности Го Мяогэня и Чэнь Динцзяо. Какова была реакция секретаря, установить не удалось. Скорее всего он дал ход делу и заставил Го Мяогэня и Чэнь Динцзяо покаяться, ограничившись в худшем случае вынесением им соответствующих партийных взысканий: Го и Чэнь продолжили обучение на Военно-политических курсах, а затем, в конце июня 1928 г., вместе с другими курсантами были переведены в Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена; Г о Мяогэнь был даже впоследствии откомандирован для продолжения учебы в Международную ленинскую школу. В материалах, характеризующих дальнейшее поведение оппозиционно настроенных китайских студентов, их имена более не встречаются.

Повышенное внимание троцкисты уделяли работе среди новых учащихся, имевших опыт практической революционной борьбы в Китае (все они участвовали в революции 1925–1927 гг.) и вкусивших уже горечь тяжелого поражения. Разумеется, политическая ориентация вновь прибывавших не могла не волновать и сталинистов. В ноябре 1927 г. руководители УТК, например, стали прикреплять к ним особо доверенных коммунистов и комсомольцев из числа тех студентов, которые проявили себя в ходе антитроцкистской кампании. Эти «прикрепленные» поселялись в одних комнатах с новичками и целыми днями вели с ними соответствующие беседы[758]. Но и это не всегда помогало: боевой опыт придавал вновь прибывшим (в массе своей очень молодым и горячим) бесстрашие, усиливая коммунистический максимализм, направленный против любых проявлений несправедливости — как в Китае, так и в СССР. Многие из них к тому же еще до приезда в Москву сами начали приходить в вопросах китайской политики к выводам, по существу идентичным тем, которые делали Троцкий и его единомышленники. В этой связи показательно сообщение одного из членов партбюро УТК, 19 ноября 1927 г. докладывавшего о настроениях только что принятых студентов: «В вопросах об оппозиции они абсолютно не разбираются и заявляют, что они пока будут в стороне, ибо не поняли достаточно этого вопроса». Но, добавлял он, «по дороге [они] очень много спорили о том, какая [теперь] революция в Китае. Этот вопрос даже ставили на голосование, которое показало, что революция не национальная»[759]. Не менее характерно заявление Ван Фаньси (прибыл в Москву в октябре 1927 г.): «Я и раньше [то есть еще в Китае] испытывал некоторые сомнения. Во-первых, мне всегда казалось абсурдным, что мы, на севере [в 1925–1927 гг. Ван Фаньси работал в пекинской партийной организации] изо всех сил расширяли за гоминьдановцев их организацию (ситуацию на юге я не знал). Во-вторых, я не мог понять, почему мы все время уповали на гоминьдановских генералов и политиков, а когда они нас предавали, перекладывали наши надежды на других лжецов. В-третьих, у меня возникал вопрос и о том, почему оружие уханьских рабочих надо было передавать Тан Шэнчжи[760], а так называемые „экстремистские“ действия хунаньских крестьян — подавлять»[761]. Подобные настроения, естественно, делали новых студентов восприимчивыми к пропаганде троцкистов.

Серьезным фактором, влиявшим на политическое сознание новичков, являлось их знакомство с советской действительностью. Последняя сплошь и рядом оказывалась иной, нежели та, которую себе представляли молодые революционеры, мечтавшие о справедливом рабоче-крестьянском государстве. Особенно поражало наличие социального неравенства. «У Сталина толстое пузо, а у рабочих голодное» — так, если верить одному из доносов, формулировал впечатления от Страны Советов некто Ху Чунгу, прибывший на учебу на Военно-политические курсы при КУТВ в сентябре 1927 г. (псевдоним — Нурин)[762]. Печальную картину в письме к нему рисовал и его товарищ по университету, временно находившийся где-то на юге (китайские студенты имели возможность отдыхать и лечиться в Крыму): «Несмотря на то что прошло уже 10 лет [после Октябрьской революции], ехав по железной дороге, я увидел многих крестьян, которые живут под землей, без одежды, вот Советская власть»[763]. Не меньшее недовольство вызывали бюрократические порядки, имевшие место как в КУТВ, так и в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена и отражавшие общее положение в ВКП(б) и Советском государстве. Судя по воспоминаниям Ван Фаньси, именно это обстоятельство, которое он обсуждал с Ло Ханем, в значительной степени повлияло на возникновение у него симпатии к Троцкому и оппозиции[764].

Сказанное привело к тому, что к концу осени 1928 г. ряды китайских оппозиционеров возросли. За год они пополнились более чем на 30 человек[765]. Среди тех, кто начал сознательно разделять взгляды Троцкого, были, в частности: Ань Фу (прибыл в УТК в ноябре 1927 г., псевдоним — Витин), Вянь Фулинь (также зачислен в УТК в ноябре 1927 г., псевдоним — Федор Алексеевич Вершинин), Ли Пин (в УТК-КУТК носил псевдоним Лекторов), Лю Инь (он же Лю Ин, находился в КУТВ с сентября 1927 г. под псевдонимом Кашин, в 1928 г. переведен в УТК, где носил псевдоним Губарев), Фань Вэнь-хуэй (он же Фань Цзиньбяо, поступил в УТК в середине декабря 1927 г., псевдоним — Алексей Макарович Форель), Цзи Вайфан (в КУТК имел псевдоним Дородный), Цзи Дацай (двоюродный брат Цзи Вайфана, с сентября 1927 по конец марта 1928 г. учился в КУТВ под псевдонимом Мартынов, затем, в УТК, получил псевдоним Девяткин), Чжао Цзи (во время учебы в КУТВ носил псевдоним Лялин, в КУТК был известен под псевдонимом Динамин), Чжу Циндань (в УТК, а затем в военной школе учился под псевдонимом Находкин), а также Ван Фаньси. Именно эти люди вскоре стали главными организаторами подпольной троцкистской группы: к тому времени, когда организация была создана (конец сентября или начало октября 1928 г.), часть старых кадров китайских оппозиционеров — Гэ Чунъэ, Дуань Цзылян, Ло Хань, Сун Фэнчунь, Сюй Чжэньань, Сяо Чанбинь и Ту Цинци — разными путями вернулась в Китай[766].

В тот же период или несколько позже свою судьбу с оппозицией связали Лай Яньтан (Охлопков), Ли Цайлянь (Кирюшина), Лу Мэнъи (псевдонимы — В. И. Говорун и Заводов), Пу Дэчжи (Нешумов), Се Ин (Губин, он же Губиш), Сюй Найда (русский псевдоним установить не удалось; был известен в УТК под кличкой Сюй Мацзы — «корявый Сюй» или Фу Мацзы — «корявый Фу»), У Цзиянь (он же У Цзисянь, племянник Чэнь Дусю, псевдоним — Певцов) и Цзэн Мэн (Заботин), ставшие впоследствии крупными деятелями троцкистского движения уже на территории Китая[767].

Именно рост рядов оппозиции и необходимость в новых условиях предотвратить возможность провала привели наконец к созданию строго централизованной и законспирированной организации. Базой ее явился КУТК, где число оппозиционеров было особенно велико. Вот как описывает это событие Ван Фаньси: «Как-то в одно воскресенье, в конце сентября или начале октября [1928 г.], человек десять китайских студентов, захватив еду и разбившись на группы, сели в трамвай и отправились на конечную станцию. Затем пешком выбрались из Москвы и разбили пикник. Люди расположились в лесу, ели и распевали песни. А в результате на этом собрании „активистов“ три человека были избраны в руководство [нашей организации]. Это были Фань Цзиньбяо [Фань Вэньхуэй], Ань Фу и я. Всех, кто присутствовал на том собрании, я уже сейчас не могу вспомнить… Точнее всех я помню Цзи Дацая… Глубокое впечатление на меня произвел и бывший текстильщик Бянь Фулинь»[768].

В архиве мне удалось обнаружить другие свидетельства об этом «пикнике». Первое из них — «Показания одного студента», автор которых, судя по его осведомленности во внутренней жизни троцкистской организации, явно играл в ней важную роль. По ряду существенных признаков (дата показаний, а также перечень событий, в которых участвовал допрашивавшийся) и при сопоставлении этого документа с показаниями других деятелей китайской левой оппозиции в КУТК можно прийти к заключению, что эти показания были даны Ли Пином. 8 февраля 1930 г. он сообщал: «Приблизительно в октябре состоялось первое собрание в лесу около октябрьского лагеря [?]. Было 8–9 человек: ФОРЕЛЬ, НАХОДКИН, ЛЕКТОРОВ, ВИТИН, КЛЕТКИН, ФУ-ФЭЙ-ЖУАН, ВАН-ВЭНЬ-ЮАНЬ, ВЕРШИНИН и ДОРОДНЫЙ. Обсуждался вопрос о том, как работать в Суновке [УТК им. Сунь Ятсена] и в военных школах. Была выбрана тройка: ЛЕКТОРОВ, ВИТИН И ДОРОДНЫЙ»[769]. Первое, что бросается в глаза: среди присутствовавших на собрании Ли Пин дважды упомянул Ван Фаньси, один раз под псевдонимом (Клеткин), а другой — под настоящим именем (Ван Вэньюань). Он явно ошибся. Во-вторых, назвал некоего Фу Фэйжуана, которого ни в одном из списков студентов КУТК нет. Возможно, это был курсант какой-то из военных школ (в МАШ такого учащегося тоже не было), но скорее всего свидетель имел в виду Фу Сюэли (псевдоним — Двойкин) — одного из активнейших участников левой оппозиции в Коммунистическом университете трудящихся Китая (в соответствии с китайской традицией Фу Сюэли вполне мог иметь несколько имен и псевдонимов). Кстати, имена остальных, названных под псевдонимами, очевидно, целесообразно напомнить: Фань Вэньхуэй, Чжу Циндань, Ли Пин, Ань Фу, Бьень Фулинь и Цзи Вайфан. В-третьих, Ли Пин не отметил участие в собрании Цзи Дацая (псевдоним — Девяткин) — именно того человека, которого Ван Фаньси, напротив, запомнил лучше всех. И наконец, он сообщил несколько иной состав выбранной тройки руководителей (Ли Пин, Ань Фу, Цзи Вайфан), нежели автор воспоминаний.

Кто же все-таки вошел в руководящую группу? Ответить на этот вопрос помогает рассказ третьего очевидца — самого Ань Фу, по поводу членства которого в руководящей тройке у Ван Фаньси с Ли Пином разногласий не возникает. Вот его показание (запись допроса от 12 февраля 1930 г.): «После отъезда их [то есть части старых оппозиционеров] в Китай в состав „тройки верховной“ были избраны: 1) Я — Витин (Нань-Фу), 2) Лекторов (Ли-Пин), 3) Дородный (Тю-Вай-Фан)[770]. Это было в сентябре 1928 г. Это было, по существу, первое вполне организационно оформленное верховное бюро троцкистской подпольной организации»[771]. Тех же людей — Ань Фу, Ли Пина и Цзи Вайфана как членов первого состава руководящей «тройки» — т. н. «Генерального совета», называл в своем сообщении в конце января 1930 г. и другой активист троцкистской фракции — Чжао Яньцин[772].

Помимо выборов руководства на этом подпольном собрании были обсуждены проблемы тактики. По данным Ли Пина, Ань Фу «предложил такую политику — мы потерпели поражение, нужно применить отступательную тактику. Затем начать разговоры с не принадлежащими к организации студентами на почве их недовольства учебой и условиями жизни. Во-вторых, использовать для разговоров земляческий принцип. Затем перейти к политическим вопросам, начать показывать речь РАДЕКА о Сунь Ятсене[773], потом завещание ЛЕНИНА, потом материалы о поражении кит[айской] революции, потом об СССР. Узнавать их мнение и втягивать»[774]. Это предложение, судя по всему, не вызвало споров, тем более что такую тактику китайские троцкисты уже фактически применяли, в том числе по отношению не только к своим соученикам, но и к руководящим работникам Компартии Китая. Летом 1928 г., когда большое число влиятельных деятелей КПК съехалось в Москву для участия в VI съезде партии, оппозиционерам — студентам московских вузов удалось, например, установить контакты с Ван Жофэем, Гуань Сянъином, Ло Чжанлуном и Чжан Готао[775]. Сторонники Троцкого, в первую очередь Лю Жэньцзин, поскольку он как один из старейших членов КПК был своим в ее руководстве, познакомили этих людей с троцкистскими документами, прежде всего с работой Троцкого «Китайская революция и тезисы т. Сталина». Прочтя их, ни Чжан Готао, ни Ло Чжанлун, ни Гуань Сянъин не проявили особого интереса к оппозиции, но к чести их надо сказать — и не выдали никого из тех, кто давал им смотреть соответствующую литературу[776]. Об их кратковременных связях с оппозиционерами стало известно лишь в ходе расследования деятельности подпольной троцкистской организации в Москве, начатого в феврале 1930 г., — из показаний самих китайских троцкистов. Делегация КПК, в Коминтерне, однако, равно как и ЦК ВКП(б), и ЦК КПК, сочла эту информацию «провокацией». Тем не менее, Чжан Готао, например, пришлось оправдываться и перед ИККИ, и перед комиссией по проверке (а точнее, чистке) китайских слушателей МЛШ, начисто отрицая «слухи» о том, что он получал оппозиционные материалы от Лю Жэньцзина. «Может быть, эти слухи возникли оттого, что я был связан с Нэ Юнцзином [Лю Жэньцзином], старым членом партии, который раньше действовал заодно с нами против Чэнь Дусю, — выкручивался Чжан Готао. — Сян Чжунфа[777] сказал мне на VI съезде КПК, что Ню Би-цзин [Лю Жэньцзин], хотя еще не настоящий троцкист, но в нем сильно влияние троцкистской идеологии; он сам поддержал предложение об отправке его… на практическую работу»[778].

Что же касается Ван Жофэя, то он после чтения работ Троцкого какое-то время испытывал сильные колебания. В 1928 г. он даже оказывал сторонникам оппозиции реальную помощь, предоставляя свой гостиничный номер Ван Фаньси для того, чтобы тот мог тайно закончить перевод на китайский язык крупной работы Троцкого «Критика основных положений программы Коммунистического Интернационала», написанной лидером оппозиционеров в июне 1928 г.[779] Этот документ, как и многие другие, в том числе «троцкистскую платформу»[780], китайские оппозиционеры получили от бывшего преподавателя УТК, члена подпольной Московской группы большевиков-ленинцев (оппозиции) Полякова, который, по сообщению Ань Фу, даже входил в «Генеральный совет» их организации, вероятно, на правах ассоциированного члена[781]. Постоянные контакты с ним и некоторыми другими русскими троцкистами поддерживались, по-видимому, через Ань Фу, Ван Фаньси, Ли Пина, Сюй Юньцзо и Лю Жэньцзина. После ареста Полякова в конце 1928 г. связь с русским центром сохранялась через вдову А. А. Иоффе — Марию Михайловну, которая заменила Полякова в «Генеральном совете»[782].

Знакомство с работой Троцкого «Критика основных положений программы Коммунистического Интернационала» имела особенно большое влияние на китайских оппозиционеров. В этой статье, как и в другой своей работе — «Китайский вопрос после VI конгресса», написанной в октябре 1928 г.[783], Троцкий в систематическом виде изложил свою новую тактическую линию, которой, с его точки зрения, должно было руководствоваться китайское коммунистическое движение после поражения в национальной революции[784]. Концепция, сформулированная в них, сводится к следующему: коммунистическое движение в Китае потерпело мощное поражение. (Троцкий говорил о поражении китайской революции в целом, однако из дальнейших его рассуждений становилось ясно, что речь шла именно о поражении КПК). Кризис в революционном движении имеет тенденцию стать затяжным, и в этих условиях говорить о революционной ситуации в стране нельзя: «китайская политика сдвинулась с революционных рельс на рельсы буржуазной стабилизации». Вследствие этого, писал Троцкой, лозунг советов следовало временно снять как не отвечающий обстановке (ведь советы, по опыту революционной России, могли создаваться лишь в процессе подъема массового движения, а не на его спаде). Вместо этого лозунга китайские коммунисты должны были выдвинуть программу глубоких демократических реформ, центральным пунктом которой являлся лозунг созыва Национального Учредительного собрания. Принимая эту программу-минимум, компартия вместе с тем должна была отдавать себе полный отчет в том, что борьба за реформы в условиях стабилизации капиталистического режима носит вынужденный характер и является частью тактики отступления. Истинная же цель пролетарского авангарда заключалась в подготовке условий для нового революционного подъема, который коммунистам Китая следовало возглавить, с тем чтобы на этот раз установить в стране диктатуру рабочего класса. И именно эта последняя осуществила бы уже как демократические, так и социалистические задачи китайской революции.

Вот что, например, Троцкий писал по этому поводу в первом письме Преображенскому: «Правильно, что китайская революция „перешла в новую, более выгодную фазу“, но это правильно не в том смысле, что она будет завтра уже и послезавтра подниматься вверх… Многое говорит зато, что ближайший период будет в Китае периодом революционного отлива, медленного усваивания уроков тягчайшего поражения и, следовательно, ослабления непосредственного влияния компартии. Отсюда для нее вытекает необходимость принципиального углубления всех вопросов»[785].

И среди этих вопросов, отмечал Троцкий уже во втором письме, надо прежде всего уяснить один: «Демократической диктатуры пролетариата и крестьянства как особой эпохи революции в Китае не выйдет ни в каком случае, ибо там для этого неизмеримо меньше предпосылок, чем у нас было, а известно уже из опыта, а не из теории, что у нас демократическая диктатура пролетариата и крестьянства как таковая не реализовалась»[786].

Далее он подчеркивал, что «полную безжизненность и реакционность лозунга демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, противопоставляемого лозунгу диктатуры пролетариата, ведущего за собою крестьянскую бедноту», показало уже Гуанчжоуское восстание (11–13 декабря 1927 г.), возглавлявшееся КПК. Это восстание было организовано по решению ИККИ, который рассматривал его наряду с мятежами в гоминьдановской армии и так называемыми «восстаниями осеннего урожая» в китайских деревнях как начало нового революционного подъема в Китае, на этот раз направленного против «контрреволюционного» режима ГМД. Все эти вооруженные выступления потерпели поражение. Гуанчжоуское восстание, с точки зрения Троцкого, представляло собой авантюристическую попытку китайской компартии под лозунгом советов пойти «наперекор ходу революционного развития»[787]. Авантюризм, долгих он вывод, мог лишь окончательно погубить китайское коммунистическое движение прежде, чем оно «могло вновь ощутить революционный прилив». Советы, по мнению Троцкого, должны были стать лозунгом «третьей китайской революции», направленной против буржуазии; лозунгом же, «вытекающим из разгрома» революции 1925–1927 гг., являлся созыв Национального собрания.

Эта концепция произвела сильное впечатление на Ван Жофэя. Как сам он впоследствии признавал, «в 1928 г., когда в Восточном секретариате обсуждали китайские вопросы, у меня было некоторое неправильное мнение о том, что буржуазия и кулачество представляют главную социальную основу Нанкинского правительства, что Нанкинское правительство может временно стабилизироваться, возможно используя иностранные капиталы для развития капитализма в Китае»[788]. За такие явно троцкистские выступления Ван Жофэю постановлением специальной комиссии ИКК Коминтерна и ЦКК ВКП(б) 22 мая 1930 г. был объявлен строгий партийный выговор[789]. Для него такого наказания оказалось вполне достаточно: более к идеям Троцкого он не возвращался.

С переведенной и оригинальной оппозиционной литературой китайские троцкисты знакомили не только студентов московских вузов и некоторых сотрудников делегации КПК в ИККИ. Часть литературы пересылалась в Китай, тем самым сторонникам Троцкого, которые по разным причинам покинули УТК и вернулись на родину. Им же достаточно регулярно направлялись различные денежные суммы, которые складывались из средств членов организации, в основном за счет добровольных пожертвований (кто сколько мог), а также членских взносов. Последние, правда, были невелики — то ли 30, то ли 50 копеек[790] — и зачастую дополнялись так называемыми «особыми сборами», составлявшими 70 копеек. Деньги отправлялись либо через секретаря университета, который, разумеется, ничего не знал о характере почтового перевода, либо через русских троцкистов. Иногда использовался другой метод: собранные средства распределялись между теми участниками организации, которые имели в Китае состоятельных родственников, с условием, что они напишут домой, а их родные внесут соответствующие деньги по адресам, указанным в письмах[791]. Часть средств расходовалась на покупку официальных изданий, которые также посылались в Китай. Например, по сообщению члена организации Цзян Хуааня[792], Ли Пин ежедневно отправлял в Китай «Правду»[793]. Деньги тратились и на приобретение канцелярских товаров и почтовые нужды. Оппозиционеры вели переписку не только с Китаем, но и с другими странами, где имелись троцкистские группы в частности с США и Германией[794].

В конечном счете вся эта работа была направлена на обеспечение условий для дальнейшей оппозиционной деятельности на родине. Будущая борьба со сталинизмом в Китае не могла не тревожить воображение, и молодые китайские оппозиционеры делали все возможное, чтобы заранее подготовить для нее базу. Большое внимание они уделяли и определению своей тактической линии в данной борьбе. Наиболее существенную роль в этом плане сыграло новое собрание активистов организации, которое, по разным данным, состоялось либо в марте, либо в апреле 1929 г.[795] Оно было проведено в общежитии Московской артиллерийской школы. Помимо членов «Генерального совета» на нем присутствовали Лю Жэньцзин, Ван Фаньси, Фань Вэньхуэй, Бянь Фулинь и ряд других представителей китайских троцкистских группировок, которые к тому времени существовали уже не только в КУТК, но и в МЛШ, в Артиллерийской, Инженерной и Пехотной военных школах[796]. Собравшиеся обсудили вопрос, что им предстоит делать после приезда в Китай: для многих он становился особенно актуальным, так как в связи с предстоявшим окончанием очередного семестра они должны были покинуть свои учебные заведения. Некоторые, в том числе Ван Фаньси, сами стремились как можно быстрее включиться в практическую работу на родине. Большинством голосов собрание приняло решение, обязывавшее отъезжавших не предпринимать в Китае шагов к созданию новой независимой политической партии и действовать в рамках тайной фракции КПК, продолжая революционную деятельность в составе уже сформированной к тому времени в Китае оппозиционной организации — имелась в виду группа оппозиционеров, объединенная вокруг журнала «Вомэньдэ хуа» («Наше слово»), основанная теми бывшими студентами УТК, которые участвовали в демонстрации на Красной площади 7 ноября 1927 г. Единственным человеком, выступившим против такой политики, был, судя по воспоминаниям Ван Фаньси, Лю Жэньцзин, заявивший, что не желает растрачивать энергию на работу в компартии и по возвращении в Китай сразу же займется оппозиционной работой вне КПК. При этом он, однако, заметил, что, будет он или нет сотрудничать с десятком «молокососов», вернувшихся до него, и, если да, то в каких формах, — покажет время[797].

Такое поведение Лю Жэньцзина, скорее всего, не было неожиданностью для участников собрания. Он и прежде считался в китайской троцкистской организации чем-то вроде «диссидента»: большинство уже тогда рассматривало его как «правого ликвидатора». Поводом для подобной оценки являлась его интерпретация выдвинутого Троцким в 1928 г. лозунга борьбы за созыв Национального собрания в Китае как призыва к установлению в этой стране парламентского строя. По-боевому настроенное большинство давало иную трактовку идее Троцкого: оно видело свою цель в том, чтобы использовать лозунг Национального собрания лишь как тактический маневр для завоевания масс в период наступления контрреволюции и подготовки в конечном счете нового революционного подъема[798]. На собрании были осуществлены перевыборы «Генерального совета». На этот раз в него вошли Фань Вэньхуэй, Вянь Фулинь и Тань Болин (студент КУТК, псевдоним — Мусин)[799].

Готовясь к работе в Китае, студенты-оппозиционеры в то же время не отказывались и от борьбы со сталинистами в своих учебных заведениях. С этой целью в КУТК летом 1929 г. они даже установили некий единый фронт со всеми недовольными бюро партийной ячейки. Конкретные проблемы единого фронта были обсуждены на третьем собрании активистов, которое состоялось в мае или июне 1929 г. Так же как и первое, оно проходило в лесу, где-то на окраине Москвы. В нем участвовали 11 человек, в том числе Фань Вэньхуэй, Вянь Фулинь, Тань Болин, Ань Фу, Ван Фаньси, Ли Пин, Чжао Цзи, Лю Инь и некоторые другие. Было вновь сменено руководство: ведущие позиции в «Генеральном совете» занял Чжао Яньцин — человек со сравнительно большим жизненным опытом, чем подавляющая часть остальных учащихся (он родился в 1897 г.), и пользовавшийся расположением в студенческом коллективе. В новый состав вошли также Ли Пин, возглавивший оргработу, и Вань Чжилин (он же Вань Чжулин, учился в УТК-КУТК с ноября 1927 г. под псевдонимом Всеволод Алексеевич Корш), в ведении которого стала находиться агитационно-пропагандистская деятельность организации[800]. Тогда же при «Генеральном совете» был образован новый орган — так называемый «Боевой комитет», главные функции которого непосредственно заключались в координации усилий троцкистов и остальных недовольных партийным бюро в борьбе против сталинистов. Он состоял из пяти человек: Лю Иня, Чжао Цзи, Ван Фаньси, Цзи Дацая и Цзэн Цзяньцюаня (студент КУТК, псевдоним Накатов). Важнейшими результатами их переговоров с представителями других студенческих группировок явились подготовка и проведение в июне 1929 г. университетского партийного собрания, на котором в присутствии представителей делегации КПК при Исполкоме Коминтерна Цюй Цюбо и Чжан Готао, а также члена Президиума ЦКК и члена Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна Сольца и секретаря Хамовнического райкома ВКП(б) Финьковского оппозиционеры и их союзники выдвинули резкие обвинения в адрес партийного руководства КУТК[801]. Бурное многодневное партсобрание закончилось, однако, безрезультатно: позиции сталинистов подорвать не удалось. Вскоре после этого, в середине августа, Ван Фаньси, Лю Инь и Чжао Цзи покинули университет и выехали в Китай. С их отъездом «Боевой комитет» прекратил свое существование[802].

Незадолго до того, по-видимому в конце июля, состав «Генерального совета» был расширен до пяти человек: в него кооптировали Ху Пэнцзюя (учился в КУТК под псевдонимом Гаевой) и Ли Гуанцзи (он же Чжун Юнцан, также студент КУТК, псевдоним — Плотников)[803]. Реорганизации на этом, однако, не прекратились. Наоборот, после отъезда Ван Фаньси, Лю Иня, Чжао Цзи и еще тринадцати активных участников троцкистской фракции (все они покинули университет практически в одно время)[804] китайскую левую оппозицию начало лихорадить: часть активистов потребовала новых изменений в руководстве. В результате в сентябре или начале октября 1929 г. было проведено заседание узкого состава руководителей (по разным данным, присутствовало от пяти до восьми человек), на котором вместо «пятерки» членов «Генерального совета» вновь была избрана «тройка». В нее вошли Фу Сюэли (студент КУТК, псевдоним — Двойкии), взявший на себя обязанности секретаря, Ли Гуанцзи и Вань Чжилин[805]. Этот «совет» проработал всего две или три недели и в октябре (по другим данным, в начале ноября) был распущен: к тому времени в университет после отдыха в Крыму вернулась большая группа членов организации, которая отказалась признать его полномочия на том основании, что он был избран лишь незначительной частью руководящего актива. В результате было решено новый «Генеральный совет» образовать из вновь избранных секретарей курсовых бюро. По итогам состоявшихся перевыборов таковыми оказались Ли Гуанцзи (он был избран секретарем бюро I курса), Цзя Цзунчжоу (во время учебы в КУТВ с сентября 1927 г. по июнь 1928 г. носил псевдоним Кузнецов, в КУТК был известен под псевдонимом Степан Лукич Луговой. Он был избран секретарем бюро II курса) и Вянь Фулинь (секретарь бюро III курса)[806]. Однако уже в конце декабря на курсах была начата подготовка к новым выборам, которые успели пройти, правда, лишь на II курсе: Цзя Цзунчжоу был отстранен, а его место занял Цю Чжичэн (псевдоним — Восьмеркин)[807].

Кадровые перестановки, следовавшие друг за другом, отражали процесс политического размежевания в среде китайских оппозиционеров, первые признаки которого проявились вскоре после их неудачного выступления на многодневном партийном собрании. В основе конфликта лежали проблемы, связанные с определением дальнейшей тактической линии организации в борьбе против бюро партийной ячейки КУТК. Наиболее резкие столкновения между сторонниками различных взглядов начались осенью 1929 г., сразу после заседания узкого состава руководства, на котором по предложению Цзя Цзунчжоу и Ли Гуанцзи был выработан новый тактический курс, подразумевавший ослабление борьбы со сталинистами, контролировавшими партийное бюро, и, соответственно, разрыв единого фронта со всеми, кто помимо троцкистов высказывал недовольство бюрократизацией партийной жизни. Не присутствовавшие на этом заседании Ань Фу, Ли Пин, Вянь Фулинь, Фань Вэньхуэй и Ван Цзинтао (псевдоним — Донцов) решительно воспротивились такому, с их точки зрения, «оппортунизму», настаивая на продолжении активного противодействия сталинской бюрократии в союзе с другими антибюрократическими силами. По словам Цзя Цзунчжоу, к ноябрю 1929 г. дело фактически дошло до раскола организации. Ань Фу и его сторонники даже подготовили и размножили специальную брошюру, названную ими «Две тактики» и направленную, соответственно, против группировки «троцкистов-оппортунистов». Последние, в свою очередь, обвиняли группу Ань Фу в левачестве[808].

Внутренняя борьба крайне негативно сказывалась на жизнедеятельности подпольной организации, ряды которой к началу 1930 г. существенно увеличились: по различным данным, в ней тогда состояло от 60 до 80 человек[809]. Несколькими десятками исчислялось и количество сочувствовавших и колебавшихся[810]. В целом под тем или иным влиянием троцкистских идей находилось более 20% общего числа китайцев, проходивших в то время обучение в Москве. В условиях беспрерывных распрей опасность провала такой большой группы людей значительно возрастала.

Предотвращению такого исхода в известной степени было призвано служить совершенствование внутренней структуры троцкистской фракции, основные идеи которого сформулировал Цзя Цзунчжоу на том же заседании части руководящего актива. До того китайская левая оппозиция в целом оставалась достаточно аморфной: реально действовавшим органом (если не считать кратковременно существовавший «Боевой комитет») являлся лишь «Генеральный совет», направлявший всю работу рядовых членов. Никаких первичных организаций в подлинном смысле слова не существовало[811]. По предложению Цзя Цзунчжоу осенью 1929 г. была осуществлена перестройка: организационной основой фракции стали, если их можно так назвать, низовые тройки. Их руководители составили, по выражению Цзя Цзунчжоу, «парттройки» учебных кружков, которые вошли в непосредственное подчинение соответствующим курсовым бюро, а те, в свою очередь, — уже «Генеральному совету»[812]. На таких принципах стала отныне строиться работа китайских оппозиционеров в КУТК. Троцкистские же группы китайцев в других учебных заведениях действовали практически автономно, поддерживая с кутковцами лишь формальные связи. Наиболее крупной из этих фракций — 10–15 человек — была группировка оппозиционеров в Московской пехотной военной школе. Руководителем этой группы был Лу Ешэнь (псевдоним — Никонов)[813]. По нескольку сторонников Троцкого насчитывалось в Инженерной и Артиллерийской школах, а также в МЛШ, где после отъезда Лю Жэньцзина (он выехал из Москвы в конце апреля 1929 г.) наибольшую роль играли Ма Юаньшэн (псевдонимы — Петухов и Петров, был известен в кругу соучеников под кличкой Масюцай — «ученый Ма») и Чжу Дайцзе (он же Грибоедов и Кон)[814]. Со стороны «Генерального совета» контакты с ними с осени 1929 г. осуществлялись через специальный рабочий орган — так называемый «Секретариат», в состав которого входили Цзя Цзунчжоу, Ху Чунгу и Ли Пин[815].

Но экстренные меры, направленные на усиление конспирации, могли лишь оттянуть трагический финал. Уже к тому времени, когда они были приняты, ОГПУ и Исполком Коминтерна располагали солидным материалом о персональном составе троцкистской организации в КУТК и выжидали, очевидно, лишь удобный момент для нанесения сокрушительного удара. В архивных фондах делегации КПК в ИККИ, Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна и Коммунистического университета трудящихся-китайцев мне удалось обнаружить большое число документов (доносы, перлюстрированные письма, заявления руководителей университета в ИККИ и ОГПУ, информационные справки делегации КПК в Исполкоме Коминтерна), которые неопровержимо свидетельствуют: разгром китайской левой оппозиции на территории СССР был неизбежен. Конечно, он мог и не стать столь опустошительным, каким явился в конце концов: не на всех ее членов в соответствующих инстанциях имелись компрометирующие бумаги. Но все же в досье секретной полиции и Коминтерна сведений хватало. Вот лишь некоторые из них.

Еще 26 июня 1929 г. неким студентом, принадлежавшим к одной из тех групп недовольных партийным бюро, с которой оппозиционеры имели особенно тесные связи, было написано письмо на имя ректора КУТК В. И. Вегера, сменившего к тому времени на этом посту Мифа. В нем, в частности, говорилось: «В нашем университете имеются троцкистские элементы и товарищи, находящиеся под влиянием троцкизма. Все они тесно связаны с организацией троцкистов в Китае… являются рупором контрреволюции»[816]. Далее следовал список из тридцати трех фамилий. Не все из названных действительно являлись троцкистами: автор письма, по-видимому, сводил счеты со своими недругами. Но все же большая часть была указана верно. Среди тех, кто был упомянут, значились Ван Фаньси, Ван Вэньхуэй, Ван Синьгэн, Ван Цзинтао, Лю Инь, Чжао Цзи, Фань Вэньхуэй, Цзи Вайфаи, Тань Болин, Гао Хэн, Лу Мэнъи, Ли Цайлянь, Ци Шугун, Се Ин[817]. По не вполне понятным причинам (затерялось в ректорате? не было вовремя отправлено?) ход письму был дан лишь после отъезда в Китай в середине августа части поименованных в нем студентов. Только тогда его копии были направлены в ОГПУ и в начавшую работать 20 октября 1929 г. комиссию по чистке членов партии в КУТК. Председателем комиссии был начальник IV (разведывательного) управления Генерального штаба РККА Я. К. Берзин.

1 октября 1929 г. собственную или почерпнутую из других источников информацию о деятельности троцкистов в Коммунистическом университете трудящихся-китайцев обобщила на своем заседании китайская комиссия при Восточном секретариате ИККИ. В принятом постановлении подчеркивалось: «1. Считать необходимым срочно откомандировать из Университета Некрасова [Ци Шугуна] (враждебный элемент, троцкист), Оберга [Ван Синьхэна] (троцкист, связь с третьей партией[818]), Истомина [Хуан Цзюй] (троцкист, связь с третьей партией) — все трое бывшие переводчики КУТК. 2. Констатировать наличие связи с троцкистами (получение писем из Китая) у следующих лиц: Драгунова [Цай Цзэминя], Клементьевой [Лю Цяньюй], Фореля [Фань Вэньхуэя], Лоза [Шао Шигуя], Зонина [Сюн Чжанчуня], Девяткина [Цзи Дацая], Донцова [Ван Цзинтао] и Книжника [Ван Цзяньцю]. 3. Отметить влияние троцкистов на следующую группу: Оглоблина [Чжан Чундэ], Лукашевича [Фан Шаоюаня], Слонову [Чжу Цзыму], Муклевича [Цинь Луна, он же Цинь Бяо], Фазанова [Лю Хэшэна], Гутмана [Ляо Пэнмина], Кобзаря [Юй Цзитана], Клубова [Пань Шужэня], Клязьмина [Гуань Эрканя] и Мусина [Тань Болина]. (Первыечетыре определенно находятся под влиянием троцкистов, вторые четверо — менее определенно и двое последних — точных сведений нет). Всю эту группу лиц необходимо еще раз проверить (поручить т. Токину [секретарь университетского партийного бюро]) и, если подтвердится правильность сведений… считать необходимым немедленное откомандирование из Университета на тех же основаниях, как и группу, переименованную в параграфе 1»[819].

Информация китайской комиссии была точной: отмеченные люди на самом деле либо входили в троцкистскую организацию, либо каким-то образом ей сочувствовали. Знали ли об этом руководители КУТК и персонально Токин, сказать трудно. Ясно только, что данные китайской комиссии никто по-настоящему проверять не стал, и уже через три дня Вегер и Токин доложили в Восточный секретариат ИККИ и в делегацию КПК при Исполкоме Коминтерна следующее: «На совещании китайской комиссии в Востсекретариате ИККИ от 1 октября 1929 г. выяснились [уже!] принадлежность к троцкистам, либо связь с троцкистами или же с третьей партией, либо же нахождение под влиянием троцкистов студентов, окончивших КУТК [далее следовал список лиц, указанных в постановлении китайской комиссии]. Сообщаем, что на основании имеющихся в Ун[иверситете] сведений наша оценка целиком совпадает с политической оценкой, данной китайской комиссией. Поэтому мы считаем необходимым немедленно их отчислить из состава студентов, отправив во Владивосток, с тем чтобы в дальнейшем переправить в Китай без партийной явки»[820].

И все же было, судя по всему, решено воздержаться пока от принятия каких бы то ни было мер в отношении вышеназванных оппозиционеров и «колеблющихся»; все они были оставлены в Москве, и их свобода не ограничивалась. Соответствующие органы продолжали выжидать и после того, как в конце октября секретарь КУТК Ещенко направил в ОГПУ докладную, в которой сообщил, что к нему приходил Сюй Юньцзо, исключенный, как уже говорилось, в 1928 г. из комсомола и университета за принадлежность к оппозиции и задержанный в границах СССР, и в ходе беседы по неосторожности показал полученную от Ци Шугуна записку, свидетельствовавшую об активной оппозиционной деятельности последнего[821].

Особенно обширные сведения были собраны ОГПУ и ИККИ в ходе так называемой чистки партийной организации КУТК. Эта чистка проходила с осени 1929 по весну 1930 г. в рамках первой в истории Коминтерна тотальной проверки иностранных коммунистов, находившихся на территории СССР. Еще в самом ее начале, в октябре, некто, названный в ряде материалов Кирсановым (речь явно идет о члене соответствующей комиссии Берзина, ректоре МЛШ К. И. Кирсановой) получил донос от одного из студентов КУТК. Этот студент, кстати говоря считавшийся троцкистами наиболее серьезным союзником по единому антибюрократическому фронту, представил данные на восемьдесят одного человека[822], разделив свой список на три части: в первой (двенадцать имен) перечислил людей, о принадлежности которых к троцкистам располагал, с его точки зрения, весомыми документальными материалами; во второй (тринадцать) — поместил перечень лиц, чье участие в троцкистской организации могло быть доказано конкретными свидетелями (документов об их подпольной работе у него не хватало), и в третьей, самой большой (56 имен), — привел информацию о тех студентах, которых всего лишь подозревал в троцкизме, не имея, однако, явных улик. Среди названных им были и руководители китайской оппозиции Ань Фу, Бянь Фулинь, Фань Вэньхуэй, Цзи Дацай, Ху Пэнцзюй, Фу Сюэли, Ван Цзинтао, Цзи Вайфан, Тань Болин, Вань Чжилин, Чжао Яньцин, а также Ци Шугун, Ван Вэньхуэй, Хуан Цзюй и многие другие.

Этот донос был передан в делегацию КПК в Исполкоме Коминтерна, где на его основе 10 января 1930 г. членом делегации Дэн Чжунся была составлена подробная инструкция, определившая линию поведения комиссий по партийной чистке КУТК. В ней говорилось: «Прежде всего нужно обратить внимание на наличие в КУТК троцкистской группы… Нужно попросить ГПУ снабжать комиссии[823] по чистке вуз[овской] ячейки в КУТК материалом для справок. Этих троцкистов необходимо после проверки исключить из партии, информировав об этом общее собрание, чтобы массы имели ясное представление. Элементы, которые по ряду данных несомненно принадлежат к троцкистской группе, и тех, которые на самом деле являются вождями троцкистской группы, хотя у них пока не найдены документальные данные, надо арестовать и выслать в соответствующие места советской территории под надзором. В отношении же остальных, подозревающихся в троцкизме, не играющих большой роли, также нужно поставить вопрос об исключении и в соответствующий момент отправить в Китай, заранее сообщая ЦК их фамилии и краткую биографию с тем, чтобы они не могли попытаться тайным образом вновь проникнуть в ряды нашей партии»[824].

Приговор, как видно, был уже вынесен, хотя не только суд, но и настоящее следствие пока не проводились. Обвинение было дифференцировано в соответствии с классификацией, имевшей место в доносе. Дэн Чжунся внес лишь одно уточнение: равной меры наказания, с его точки зрения, заслуживали и несомненно являвшиеся троцкистами, и те, кто были таковыми «по ряду данных», но о ком документальных свидетельств не имелось. Дефицит документов должно было восполнить ОГПУ, тем более что у курировавших КУТК сотрудников секретной полиции тоже уже сложилось достаточно четкое представление о подпольной деятельности троцкистов в Коммунистическом университете трудящихся-китайцев: в составленном ими к тому времени списке китайских оппозиционеров и лиц, «примыкавших к ним», значилось 77 человек[825].

Китайская левая оппозиция на территории СССР доживала последние дни. Чистка партийной организации в КУТК принимала все более целенаправленный характер: комиссии изо всех сил старались вывести законспирировавшихся троцкистов «на чистую воду». То, что кольцо вокруг них сжималось, начали понимать и некоторые оппозиционеры. В организации усилилась нервозная обстановка. Судя по признанию Цзя Цзунчжоу, отдельные деятели стали подумывать о ее роспуске, а кое-кто — даже о выступлении с покаянием[826]. Первым, у кого не выдержали нервы, был Чжао Яньцин (Донбасов). Он «заболел, по-видимому, манией преследования, — вспоминал Цзя Цзунчжоу. — Стал каким-то ненормальным: если кто шепчется, то ему кажется, что они говорят: „Вон Донбасов — троцкист“; если кто на него смотрел, он опасался, что его выслеживают и хотят убить. Донбасов тяготился пребыванием в рядах троцкистов, хотел уйти, но, по-видимому, колебался это сделать… Несколько раз плакал, говоря: „Нет никакого выхода“… Ходил несколько раз к врачу»[827]. Наконец, 21 января 1930 г. он подал на имя нового секретаря партийного бюро ячейки КУТК Игнатова заявление[828]. По сообщению Ван Фаньси (а ему об этом со слов бежавших в Китай из Сибири Сюй Юньцзо и Яо Бинхуэя рассказал то ли Сун Фэнчунь, то ли Сяо Чанбинь), Чжао Яньцин сделал это в значительной степени под давлением своего близкого друга, являвшегося тайным агентом сталинистов в троцкистской организации, Логова[829] (под таким псевдонимом в списках студентов КУТК значится некто Фан Тинчжэнь[830]). Встречу же ему с Игнатовым на квартире последнего устроил Шэн Юэ: именно к нему вначале пришел Чжао Яньцин и именно ему первому все поведал (Шэн Юэ в то время являлся членом партийного бюро)[831].

С заявлением Чжао Яньцина Игнатов ознакомил ректора КУТК Вегера, который переслал копии этого документа в ЦК ВКП(б) — Сталину, Кагановичу и Стецкому, в ЦКК — Ярославскому и в МК — Бауману и Когану[832]. Вскоре Чжао Яньцин был допрошен в делегации КПК в Исполкоме Коминтерна и в ОГПУ. С его слов и по записям в одной из его тетрадей было подтверждено, а в ряде случаев впервые установлено членство в подпольной троцкистской организации около шестидесяти человек[833], шестеро из которых (Ван Фаньси, Лю Инь, Цзян Дэфан, Чжао Цзи, Юань Фань и Сяо Чжэньхань[834]) к тому времени уже находились в Китае[835], Чжао Яньцин указал также на наличие троцкистов в Международной ленинской школе (он выдал Ма Юаньшэна) и в Московской пехотной военной школе (назвал Лу Ешэня и некоего Ли Сяошэна), раскрыл все составы «Генерального совета» и курсовых бюро оппозиции в КУТК, сообщил о блоке троцкистов с другими недовольными[836]. Совершив предательство, этот совершенно деморализованный человек 28 января покончил с собой[837].

Смерть Чжао Яньцина глубоко потрясла участников троцкистской организации, тем более что вскоре стало известно о его измене: на общем собрании по данному поводу было сделано специальное сообщение партбюро; студентам было продемонстрировано заявление Чжао Яньцина[838]. Цель сталинистов, готовивших это собрание, была очевидна — запугать затаившихся оппозиционеров, вынудив их к признаниям. И это им удалось. Неожиданно во время партийной чистки «сломался» Ли Пин (Лекторов)[839]. Он дал показания о 88 троцкистах, а также «сочувствующих троцкизму» и «находящихся под троцкистским влиянием», не забыв упомянуть даже несколько человек, в настроениях которых всего лишь сомневался[840].

После этого ОГПУ уже не медлило. 8, 10 и, по некоторым данным, 13 февраля в КУТК были произведены аресты. За решеткой оказались 25 человек, в том числе Ань Фу, Бянь Фулинь, Вань Чжилин, Тань Болин, Цю Чжичэн, Ху Чунгу, Ли Гуанцзи, Ху Пэнцзюй, Фань Вэньхуэй, Цзи Дацай, Цзя Цзунчжоу и Ван Вэньхуэй, то есть практически все руководство подпольной организации. В последующие три месяца в подвалы Лубянки были препровождены еще одиннадцати активных участников китайской левой оппозиции и среди них — Ван Цзинтао, Хуан Цзюй, Пань Шужэнь и Ма Юаныпэн[841].

Следователи старались вовсю. Изнуряющие ночные допросы шли один за другим[842], и уже к 8 марта 1930 г. был собран материал на 171 «троцкиста-китайца, находящегося в СССР»[843]. Арестованные дали показания не только о деятельности своей группы, но и о троцкистах в Китае, назвав около семидесяти имен и раскрыв большое количество адресов и явок[844].

Сразу же после первых арестов началась волна добровольных признаний тех оппозиционеров, которые оставались на свободе. Каявшимися двигал не только страх, некоторые явно рассчитывали на то, что таким путем им удастся сохранить свое членство в партии, уехать на родину и там продолжить борьбу под лозунгами оппозиции. Их маневр, однако, был вскоре раскрыт[845], и в отношении этих людей были приняты дополнительные партийные и административные меры.

Китайская левая оппозиция на территории СССР перестала существовать, разделив, таким образом, судьбу российской группы большевиков-ленинцев. 20 июля 1930 г. специальная комиссия ИКК в составе А. А. Сольца (председатель), 3. И. Ангаретиса, М. А. Трилиссера, Я. К. Берзина и А. X. Артузова[846] в присутствии директора МАШ Кирсановой рассмотрела дела 36 арестованных китайских троцкистов и постановила «изолировать» (то есть, иначе говоря, поместить в концлагеря или отправить в ссылку) 24 из них (впоследствии в эту группу были включены еще трое); трех человек, в том числе Цзя Цзунчжоу и Ли Гуанцзи, было решено послать на производство (по-видимому, на какие-то предприятия Москвы); остальных же — выслать из СССР[847].

Комиссия приняла также решение исключить из партии тех из рассмотренной группы, кого по каким-то неизвестным причинам не исключили во время чистки (таких оставалось девять человек)[848]. Через шесть дней те же люди — Ангаретис, Артузов, Берзин, Кирсанова, Сольц и Трилиссер, только на этот раз объединенные в комиссию по пересмотру дел арестованных, подтвердили свое прежнее заключение[849]. 13 сентября коллегия ОГ11У вынесла приговор. Цю Чжичэн (Восьмеркин), Ли Цыбай (Константин Михайлович Чарыгин), Чжао Ифань (Алексей Николаевич Монеткин), Фан Шаоюань (Лукашевич), Фань Вэньхуэй (Алексей Макарович Форель), Лю Ханьпин (Аркадий Ильич Алехин), Ху Пэнцзюй (Гаевой) и Лю Хэшэн (Лев Григорьевич Фазанов) получили по пять лет лагерей; Цзян Хуаань (Андрей Васильевич Наметкин), Чжан Чундэ (Павел Константинович Оглоблин), Жун Ли (Вера Игнатьевна Фокина), Ли Шилэ (Коноплев) — по три года[850]; различные сроки заключения получили Ань Фу, Тань Болин, Ма Юаньшэн, Ван Цзинтао, Ли Ифань (Сапронов), Тан Ючжан (Сойкин) и Цзян Иму (Овсянников). Несколько человек выслали в Иваново (среди них находились Вань Чжилин, Ху Чунгу и, по-видимому, Хуан Цзюй), одного (Цзи Дацая) отконвоировали в Нижний Новгород[851].

Что же касается тех китайских троцкистов, кто арестован не был, то их абсолютное большинство в качестве наказания послали на различные промышленные предприятия Москвы простыми рабочими с тем чтобы в течение определенного времени они проходили там «пролетарскую школу»[852] (в Китай, разумеется без явок, были отправлены лишь единицы). Подавляющая часть этих людей была исключена из партии; выговорами и строгими выговорами с предупреждениями отделались немногие — например, Ли Пин, заслуживший снисхождение тем, что «искренне признался в своих ошибках и помог разоблачению всей троцкистской организации не только в КУТК, но и в военных школах и даже в Китае»[853].

На производство были отправлены и такие бывшие троцкистские руководители, как Лу Ешэнь и Фу Сюэли. Однако в отличие от многих своих прежних товарищей, стремившихся «честным трудом искупить вину», они совместно с несколькими единомышленниками в конце 1930 – начале 1931 г. предприняли ряд шагов, направленных на возрождение деятельности левой оппозиции. Их базой явилось общежитие производственников[854]. Но развернуть работу им так и не удалось: в мае 1931 г. они вместе с семнадцатью китайскими оппозиционерами были арестованы и препровождены в Бутырский изолятор ОГПУ[855]. Вскоре они были осуждены[856].

Завершилась последняя страница истории китайского троцкистского движения в СССР. Сойдя с политической сцены, оно, однако, не кануло в Лету. Именно это движение дало мощный толчок формированию и развитию левой оппозиции в самом Китае. И хотя оно не привело к появлению оригинальных теоретиков китайского троцкизма и возникновению мощной организации, однако его влияние на интернационалистское крыло коммунистического движения в Китае было огромным. Китайская левая оппозиция на территории СССР явилась связующим звеном между российским и китайским троцкизмом.