Под ногами хрустят обуглившиеся стекла, мутно переливаются под остывшим пеплом. Едко пахнет сгоревшим пластиком и гарью. Через черные зевы разбитых окон видны серые облетевшие деревья, серая стена девятиэтажки и серое небо.

Сажусь на то, что, видимо, еще вчера было стулом. Напротив – потемневшее зеркало. Парень из зазеркалья выглядит так себе – скорее призрак, чем человек. Он, верно, тоже ночью думал про ссору с Джен, перечитывал сообщения, писал ответ, стирал, снова писал, жалел себя, потом ее, потом снова себя, злился.

Словом, был так занят, что не обратил внимания на сирены пожарных машин. Ему было плевать. Он, как и я, не успел помириться с Лисой.

Что произошло со Скворечником? Никто точно не знает. Говорят, что в районе решили: раз конец света, значит, всё дозволено.

Что магазин ограбили, а потом сожгли, чтобы замести следы.

Что Лиса с матерью случайно оказались в кладовке и не смогли выбраться из горящего здания.

Что сгорела только Лиса, а мать спаслась.

Что на самом деле все было наоборот.

Что их обеих сожгли специально – за то, что «слишком часто раскрывали рот не по делу» и «поссорились с важными людьми».

Впрочем, какая разница, что говорят.

Подкидываю нож и ловлю, подкидываю и ловлю, подкидываю – Это просыпается, Это голодно, Это требует крови, – ловлю, подкидываю – Это плевать, что руки не зажили, что кожа от кисти до локтя покрыта багровой корочкой подживающих порезов, – ловлю, подкидываю – «пообещай, что попробуешь держаться?» – ловлю, подкидываю – Это посмеивается: «Думаешь, Джен теперь есть дело до твоих обещаний? До нас с тобой?» – ловлю, подкидываю – не успел помириться с Лисой, не успел, не успел, – ловлю, закатываю рукав, сжимаю лезвие и…

– Сорри, но видок у тебя просто адский, волчонок. Пришел поболтать с моим призраком?

Внутри что‐то оттаивает, и вдруг становится легче дышать.

Лиса улыбается, я улыбаюсь в ответ. Становится совсем не важно, как и почему мы поссорились. Лиса шутит про ведьм и костры инквизиции. Сообщает, что зашла попрощаться с магазином. Что они с матерью уезжают – после поджога не видят смысла оставаться.

– Думаю, в следующий раз нас с мамкой рил сожгут, – невесело смеется Лиса и вдруг спрашивает: – Скажи, волчонок, если бы из твоего праха можно было бы сделать пластинку и записать на нее одну песню, всего одну, какую бы ты выбрал?

Не задумываясь, отвечаю:

– Heroes Боуи.

Она играет в голове без плеера и наушников с той самой минуты, как я увидел Лису живой. Под Heroes, кажется, совсем не страшно умирать и одновременно отчаянно хочется жить. Заморозить самого себя в сегодня, в сейчас и остаться таким навсегда.

Джен в шутку сказала бы, как всегда, что Боуи – музыка для драматичных подростков. Я бы сделал вид, что не заметил иронии, я бы ответил… Что, например?

Черт. Надо запретить себе придумывать диалоги с Джен. Надо понять, наконец, что делать. Помириться с ней? Дать второй шанс? Вместе бросить вызов живякам и, может, – чем черт не шутит, да? – победить их? Неудачникам тоже иногда везет. Или вытравить из сердца и Джен, и Керу, и лес, забыть все и всех, уехать из района куда глаза глядят?

– Ты так смешно залипаешь, щелк – и выключаешься, – Лиса лукаво щурит желтые глаза. – Думаешь о своей подружке, да? Если бы не она – и не статья за похищение несовершеннолетних, – предложила бы тебе поехать со мной.

Молчим. Я не хочу жаловаться – сегодня точно не моя очередь это делать, – но вдруг говорю:

– Знаешь, кажется, я не такой взрослый и сильный, как мне казалось.

Выходит глупо и невпопад.

– А знаешь, что я думаю? Живяки в ярости. Особенно Орфеев и Ко. Вот почему они сожгли магаз. Отыгрались на мне. И, думаю, спонсор злости живяков – вы трое, – голос Лисы звучит весело, будто мы обсуждаем не поджог, а что‐нибудь легкое и даже радостное.

Может, она надышалась дымом и начала сходить с ума? Кажется, все в этом районе рано или поздно начинают ехать головой.

– Какое счастье, что нам удалось довести их до белого каления! – усмехаюсь. – Теперь‐то, конечно, всё изменится. Ай да мы!

Лиса становится серьезной:

– А может, правда изменится.

Да что с ней сегодня такое? Что за внезапный оптимизм?

– Ты же сама говорила, что это невозможно. Что Кера – идиотка, пластмассовый мир победил и…

– А теперь говорю другое, волчонок. Чую пожар, понимаешь? Настоящий пожар, огонь до небес и треснувший от жара бетон, – Лиса обнимает меня так крепко, что перехватывает дыхание. – Если бы я была тобой, волчонок, я бы боролась за то, что мне дорого, до конца. Но я не ты, поэтому прощай, – целует в щеку и уходит.

Первое, что вижу, зайдя в квартиру, – чемоданы. Әни сидит в коридоре, раскачивается маятником из стороны в сторону, глаза красные, лицо болезненно бледное. Волоски на шубе щетинятся десятками тонких игл, мех серебрится празднично, почти торжественно.

Куда әни собирается, куда она вообще может… Черт.

С грохотом захлопываю дверь:

– Она никуда не поедет, ясно? Никакой Страны чудес.

Әни вздрагивает, смотрит испуганно, явно только что меня заметила. Биологический появляется в коридоре, усмехается:

– Давай обойдемся без трагедий в трех актах, Юрий. Тебе пришла повестка на допрос. И о всех твоих выкрутасах я сегодня от своего человечка в органах наслушался. Поверь мне на слово: о ней, – кивает в сторону әни, – скоро заботиться будет некому.

Что‐то холодеет в груди, разливается студеной водой по венам.

– Отойди от двери, будь мужчиной, – приказывает биологический.

Надо попробовать его остановить. В последний раз – попробовать.

– Не надо, Федечка! – әни вдруг кидается между нами, распахивает руки, будто пытается закрыть меня собой. – Не трогай мальчика! Он хороший, правда! Очень хороший! Пожалуйста, дай нам пять минуточек, всего пять! Мы поговорим с мальчиком один на один, и я сделаю что скажешь.

Биологический задумывается, переводит взгляд с меня на әни и с әни на меня, потом коротко кивает:

– Всего пять. Жду в машине.

Я даю ему пройти. Хлопает дверь. Әни поворачивается, смотрит ласково и печально:

– Так похож на минем улым, – касается щеки, прикосновение расходится мурашками по коже. – Нигә елыйсың? Елмай инде 41, не грусти по мне, не надо – я сама решила уехать отсюда. А Федичке лучше не перечь. Наклонись, я тебе секрет один расскажу, – переходит на шепот, – у Федички кара җан 42, сгнила давным-давно. Он всех моих деток съел, всех-всех, и тебя проглотит – не подавится. Меня не спасти, а ты беги, мальчик, беги к своим – нет ничего на свете важнее своей стаи, поверь. А теперь отпусти меня. Пожалуйста. Не могу я тут больше оставаться, без Юрочки – не могу.

Можно было бы сказать нет, попробовать переубедить – раньше же получалось, так? – испугать Страной чудес, в конце концов. Но в глазах әни столько тоски, мольбы и внезапного упрямства, что мне ясно: больше ни уговоры, ни угрозы не сработают. Она уже решила, что уйдет.

Әни между тем повторяет, что волка против воли не удержишь, что, если останется тут, в этой квартире, – умрет, вспоминает Юрочку, а потом заставляет наклониться, целует в лоб, как покойника, и тихо говорит:

– Прощание – это проще простого, вот увидишь, мальчик. Закрой глаза и не двигайся – а когда откроешь, меня уже не будет. Вот и все. Сделай это ради меня, мальчик.

Вжимаюсь в стену всем телом, представляю, что я – ее часть, что, даже если захочу – не смогу ни дернуться, ни пошевелиться, ни броситься вслед за әни, – и закрываю глаза. Сердце бьется быстро, отсчитывает секунду за секундой – и, когда дверь захлопывается и квартира тонет в густой тишине, кажется, что в груди что‐то запнулось, замерло и больше уже не заведется.

Если и осталось что‐то живое, что‐то настоящее, то это голос Джен, звучащий эхом в голове:

– Пообещай, что попробуешь держаться? Пообещай!

– Юрий, подойди.

Сколько лет я не был в комнате биологического? Захожу. Прямо на меня направлено дуло ружья. Щелк – ничего.

Биологический посмеивается:

– Шучу: ружье не заряжено. – Кладет оружие на стол, на разложенные газеты, берет шомпол, начинает чистить. Хочу подойти ближе – биологический сразу поднимает ладонь. Значит, стой где стоишь: на пороге.

Злость колючей волчьей шерстью распирает изнутри, хочется простой, понятной драки. Такой, чтобы все тело ломило потом от усталости и синяков, а голова стала пустой.

– Дай угадаю: от матери ты избавился не просто так? – прислоняюсь к дверному косяку. – А теперь надеешься, что меня посадят? Поздравляю: сын-уголовник – это, конечно, верх твоего социального успеха. Интересно, что скажет твой любимый Платон Орфеев.

– Знаешь, что забавно, Юрий? – усмехается биологический. – Кажется, в тебе больше моего, чем я думал. Правильно, что ты поставил на место эту Нюктову. Такие бабы вечно попадают в переделки, пока наконец не дохнут под забором. Они, как собаки, понимают только язык силы. Жаль только, что мозгов тебе Господь не дал – так что сухим из воды сам ты не выйдешь. Хорошая новость: с этим я тебе помогу. Ты же мой сын. По крайней мере официально.

Вдруг становится смешно, так смешно, что я не могу остановиться – меня гнет пополам от смеха. Биологический не обращает на это внимания и продолжает.

Платон Орфеев все замнет – деньги он любит больше, чем «капризы сына, убивающегося по первой любви», к тому же за ним некий «должок». Официально убийства не было, это несчастный случай, трагическое недоразумение, роковая случайность. Как и твое появление на свет, усмехается биологический. От тебя слишком много проблем, был бы ты собакой – усыпили бы без вопросов.

От тебя надо избавиться, пока ты еще что‐нибудь не натворил.

Все уже решено, спорить бесполезно, устраивать сцены – тоже. Биологический забрал документы из школы – директор, как и Орфеев, «знает цену деньгам», – биологический «напряг связи», подобрал элитный интернат в Подмосковье, оттуда можно возвращаться домой на выходные, но «лучше не стоит», да и зачем? Әни сюда все равно больше никогда не вернется. Она в Стране чудес до конца жизни – и все это по моей милости, ведь это я больше не смогу за ней присматривать, сам виноват, подчеркивает биологический.

В новой школе меня уже ждут, за вечер надо собрать вещи, утром выезжаем.

Что обычно чувствуют в такие моменты? Злость, ярость, страх, ужас, отчаяние – что угодно. Но, кажется, нервный смех – единственное, на что я способен. Я не чувствую ничего. Ни-че-го.

Биологическому звонят. Он выходит на кухню, свистящим шепотом говорит мне:

– Собирайся. Не трать понапрасну мое время, Юрий.

Ружье по-прежнему лежит на столе. Сейф открыт – и я вижу патроны. В голове созревает план. Такой простой и безумный одновременно, что хочется самому себе поаплодировать – все эпично, совсем как в кино.

Джен с Керой бы понравилось. Особенно Кере.

Можно было бы просто тихо ускользнуть из дома, пока биологический выясняет отношения с кем‐то из коллег. И я уйду, обязательно уйду. Что меня держит в районе? Ничего. Но не тайком, нет.

У меня есть идея получше.

Биологический видит меня и застывает с бокалом виски. Медленно говорит:

– Я перезвоню, – и откладывает телефон.

Смотрит на ружье в моих руках, потом – на меня, недоверчиво щурится.

– Ты не посмеешь, Юрий, – выдавливает улыбку.

– Разве не ты сказал, что во мне больше от тебя, чем казалось?

Странно: руки совсем не дрожат, как будто и правда ничего не стоит выстрелить. Но мне не нужна кровь – только взгляд. Испуганный взгляд мужчины напротив, который был когда‐то мне отцом и богом. Всем.

– Я вызову полицию, – биологический сглатывает. Кажется, он прямо на глазах уменьшается в размерах, а в глазах мелькает что‐то непривычное, почти человеческое, что‐то, что, наверное, у живых называют страхом.

– Мы оба знаем, что не вызовешь. Во-первых, не успеешь. А во‐вторых, ты не из тех, кто выносит сор из избы. Мальчики не плачут, так? И не просят о помощи, – усмехаюсь.

Богу пора окончательно умереть. Нажимаю на спусковой крючок.

Биологический зачем‐то закрывает лицо руками, скрючивается, стоит неподвижно, будто окаменел. Он выглядит так жалко, так по-детски испуганно, что мне становится почти стыдно.

– Ружье было не заряжено, я пошутил, – усмехаюсь. – Давай начистоту. Мы сын и отец только на бумаге. Если мы исчезнем из жизней друг друга, нам обоим будет легче.

Биологический дышит тяжело, взгляд обжигает ненавистью. Ничего живого в нем больше нет.

– К чему ты клонишь, Юрий? – шипит.

– Все просто. Я уеду, куда – мое дело. Через пару дней подашь заявление в полицию, придумаешь красивую историю про пропавшего без вести любимого сына – поехал в интернат и исчез, например. Мне все равно. Главное, ты не будешь меня искать. И отпустишь. Навсегда. И еще кое-что. Я заберу байк.

Биологический залпом выпивает виски. Потом еще и еще. Наконец смотрит на меня:

– Будь по-твоему. Надеюсь, мы больше не встретимся.

Надеюсь, нет.

Дороги чистые, асфальт влажно блестит, снег в свете фонарей переливается бисером, такой мелкий, что правильнее было бы называть его не снегом, а снежной пылью.

В наушниках поет Боуи. Серые люди в серой зимней одежде сливаются воедино с серыми девятиэтажками, вспыхивают белым фонари. Я не знаю, куда еду и зачем; подумаю об этом, когда окажусь подальше от района.

От всех, кто был мне дорог. И от самого себя.

Панельки сменяет лесная чернота. Сосны по обе стороны, молчаливые и темные, не сводят с меня глаз. Лес тоскует, не верит, что уезжаю. Я и сам не верю. Но зачем бороться? И за что бороться? Может, пора просто сбежать.

– Если бы я была тобой, волчонок, я бы боролась за то, что мне дорого, до конца, – шепчет ветер голосом Лисы.

– Беги, мальчик, беги к своим – нет ничего на свете важнее своей стаи, поверь, – вторит ей әни.

– Пообещай, что попробуешь держаться? Пообещай! – дыхание Джен обжигает ухо.

Нет, хватит. Я уже проиграл, мы – и я, и Джен, и Кера – проиграли. Я не вернусь. Жму на газ, байк разгоняется все сильнее, сильнее и сильнее, и, может, дело в ветре или в лесе, но чем дальше я уезжаю, тем ярче вспыхивает в памяти лицо Джен. Ее улыбка, ее глаза, ее веснушки – летом у нее всегда выступали веснушки. А потом я вижу туманный день, Пьяный двор и плачущего мальчишку, которого обнимает темноволосая девчонка.

Черт!

Мотоцикл взвизгивает и останавливается. Дорога пуста, лес молчит, будто затаил дыхание и ждет, что я сделаю.

– Черт, черт, черт! – бью по рулю.

Что я делаю? Кем буду, когда уеду? Живяком? Нет, скорее снова Юрой, только Юрой – без Рика. И без Джен.

Тетя Айнура давным-давно говорила, что в моих венах течет волчья кровь. Что стоит попросить – и на помощь явится белый волк Ак Бүре, мой далекий прапра. Что у него есть волшебный клубок серебряных нитей – для тех, кто никак не найдет свою дорогу. Подбросишь – и он покатится сам собой, покажет, куда идти.

Жаль, что это всего лишь сказки. И никто не может принять решение за меня.

Однажды я уже выбрал Джен. Давным-давно, когда был просто Юрой, а значит, только наполовину – самую уязвимую половину – собой. Выбрал из любви и одиночества, но, кажется, главным образом – из одиночества. Это было несложно. Женю вообще было просто любить. Джен – куда сложнее.

– Но она – моя семья, так? – выдыхаю. Лес вокруг перешептывается, лес согласен, лес знает, что любовь – это когда остаешься с тем, кто тебе дорог, до конца. И в горе, и в радости. Особенно в горе.

Как там говорила Лиса? Те, кто не любит себя, не знают, что такое любовь на самом деле, как‐то так. Мне показалось это бредом. А Лиса, кажется, права. Если я уеду, то брошу не только Джен, но и себя. Подведу того мальчишку, который туманным утром стоял в Пьяном дворе, сжимая нож, и ненавидел себя так сильно, что едва мог дышать. А потом нашел дом здесь, в этом лесу, и стал самим собой.

Увезти его отсюда нельзя, не выйдет. Он врос в лес намертво. А предать себя – что угодно, только не любовь. Маленький Юра такого не заслуживает. Взрослый – тоже.

– Прости, приятель, – говорю байку. Припарковываю его у дороги и ныряю в ледяную тишину леса. Жаль бросать байк вот так, но возвращаться в гараж – плохая идея. Биологический вполне может пересмотреть условия нашего перемирия.

Чем глубже захожу в лес, тем холоднее становится. Будто кто‐то щелкнул пальцами – и включил зиму. Ботинки вязнут, не чувствую ни ног, ни рук – как же холодно, мать вашу! – зубы стучат. Оборачиваюсь. Позади меня – сплошная стена леса, дороги не видно. Снег становится все гуще, липнет на ресницы, слепит, и вот уже кажется, что нет никого и ничего. Апокалипсис наступил, все исчезло, и мир вот-вот начнется заново.

Куда идти? В какой стороне Гнездо?

Достаю из кармана мобильный. Нет сигнала.

– Класс. Кажется, я потерялся, – кому я это говорю? Лесу? Самому себе? Неведомому помощнику, который мне, конечно, никогда не явится?

Спотыкаюсь обо что‐то – корень, выглядывающий из-под снега? – и падаю. Некстати вспоминаются әни, детство, зимний день – солнечный и тихий – и «Балто» по телевизору. Я совсем маленький – сколько мне, пять? – смотрю завороженно, как серый пес лежит на снегу и не может двинуться, хотя его вот-вот заметет снегом.

Поднимаю глаза и вздрагиваю.

Может, это мое воображение. Наверняка так и есть, это единственное разумное объяснение. Но я вижу перед собой белого волка, вижу так ясно, как будто он и правда есть. Шерсть льдисто серебрится, глаза горят, я протягиваю руку, и видение – или черт его знает, что такое, – отступает на шаг. Потом еще и еще. Смотрит, будто спрашивает:

– Ты со мной?

Наверное, я сошел с ума, но других подсказок все равно нет. Встаю, падаю и снова встаю. Иду за волком, иду, иду и иду, и представляю, что я – не я, а тоже зверь и поэтому мне всё по плечу.

Снег перестает, лес погружается в синюю темноту, темнота сменяется серым рассветом. А я оказываюсь на одном из мостов через Смородинку, похожем на наш с Джен как близнец. Под ногами – черная река, сверкает серебром в утреннем жемчужном свете. Волк смотрит на меня и тает сияющей дымкой.

Сжимаю зубы и иду дальше. Снег искрится вокруг, такой свежий и мягкий, что хочется прилечь, всего на минуту. Но нельзя. Я так устал, что точно знаю: лягу – больше не встану.

Если – нет, не если, а когда – я доберусь до Гнезда, а потом – до Джен, когда увижу ее снова, я скажу ей (и самому себе) вот что: я выбираю тебя не только потому, что одинок, нуждаюсь в друзьях или семье.

А потому, что теперь знаю наверняка: ты – единственно правильный выбор.

Только мой и ничей больше.