Прочь прочь прочь
от гнезда от выбора от необходимости выбирать
что ты выберешь девочка существование без души судьбу живяка или лесное изгнание агонию полужизнь полусмерть
что ты выберешь девочка
что
холодно холодно почему так холодно это вообще законно такой холод холод надо криминализировать сделать его вне закона закон законно законность законный закоренелый
закоренелый холод
пора ввести понятие закоренелый холод определенно пора
что я несу что за бред я несу
о чем я говорила о чем же о чем
закон я говорила про закон кажется про него
лучше бы я совсем ничего не помнила лучше бы стерла себе память лучше бы не помнила сколько законов нарушила
человеческий божий лесной уголовный
нарушила нарушила нарушила и теперь все теперь нет ни будущего ни настоящего ни прошлого
даже времени не осталось
казалось бы время такая базовая штука самый низ пирамиды маслоу уберешь время и ничего не будет
теперь я сама ничего
не заслуживаю прощения не заслуживаю наказания даже наказания
бывают такие преступления что если накажешь то дашь шанс на прощение
наказывают чтобы исправить чтобы прогнать по всем девяти кругам ада переплавить переделать перекроить
а меня нельзя
уже не переплавишь не переделаешь не перекроишь не переваришь
вина настоящая вина не понарошковая как радиация
будет вечно светить
будет вечно жечь
будет вечно стоять перед глазами мертвое катино лицо вечно вечно вечно
сам факт что я живу дышу хожу преступление
преступлениям кладут конец я положу ему конец
метель прекращается метель просто заканчивается метель иссякает
над головой серебряное утреннее солнце и под мостом тоже солнце
солнце дрожит влажно черная вода морщит его фольгой
река манит говорит не надо выбирать между легко и правильно
не надо ничего бояться
не надо себя жалеть
было бы кого жалеть
было бы кого
река шепчет не плачь улыбайся тебе повезло сегодня тебе повезло я готова принять тебя я готова напитать тебя я готова тебя исчезнуть
можно ли вообще говорить так тебя исчезнуть да какая уже разница что там можно а что нельзя нет разницы
в детстве я любила играть в квадратики это очень просто до смешного просто
ходить можно только по светлым квадратикам паркета по темным нельзя ни в коем случае нельзя это бездна темнота падение в никуда сорвешься и все конец смерть
кажется я проиграла кажется наступила на черный квадратик черный как кровь черный как ночь черный как неумолимая точка в конце
кажется мне пора упасть
по-настоящему
прыгнуть
надо просто прыгнуть
рывок
не вперед а назад назад назад
тепло чье-то до одури родное тепло
мятная жвачка пахнет мятной жвачкой
сигаретами
домом
надо сфокусироваться надо сфокусировать взгляд
– Это ты, – выдыхаю, – правда ты, – как будто если не проговорить это еще раз не прочувствовать как следует рик растворится растает рассыплется снежной пылью, – как ты меня нашел?
– Честно? Я не искал, просто пошел в Гнездо, подумал, вдруг ты там и… Черт, не важно, сам не знаю, зачем тебе это все рассказываю. Как ты? – касается щеки хмурится смотрит беспокойно смотрит как раньше совсем как раньше
его пальцы теплые таким теплым может быть только живое черт черт черт хочется плакать хочется плакать ведь это правда рик на этот раз правда правда правда
– Что ты хотела сделать, а?
не знаю стояла на мосту
хотелось в реку хотелось вниз без планов без драматизма без пафосных прощальных записок без прощания хотелось вниз неужели нельзя теперь хотеть вниз
– Не знаю, стояла, смотрела, я не знаю, вообще не знаю, странные вопросы, какие‐то дурацкие, бессмысленные, я же могу просто, просто стоять и смотреть, это что, законом запрещено…
– Стой и смотри сколько хочешь, прыгать‐то зачем? – говорит мягко говорит как с умалишенной говорит так словно мы еще друзья словно мы еще можем быть друзьями
– Зачем ты вообще пришел, а? Ты должен ненавидеть меня, ясно? Я наговорила тебе… а ты был прав, прав во всем, я эгоистка, понимаешь? Ненавижу себя, ненавижу, ненавижу, черт, если бы ты знал, как я себя ненавижу…
прижимает к себе шепчет что‐то неразборчиво будто заговаривает будто верит что слово заколдовывает исцеляет спасает будто слово отмычка будто слово способно взять и отпереть чей‐то мозг чтобы можно было покопаться пофиксить исправить залатать
шепчет шепчет шепчет что он говорит что говорит
что
впрочем какая разница если работает
если правда работает
если выдергивает из темноты
если отгоняет всех дементоров до единого
какая разница если он пришел если он все‐таки пришел
если он если я если мы если снова есть мы
– Так значит, тебе дали выбор? Какую таблетку выберешь, Нео? – усмехается Рик.
Чувствую какое‐то пьяное спокойствие – такое, что даже рукой шевельнуть сложно.
– Это нормально, – замечает Рик. – Психика включила анестезию.
– Ты же говорил, что ненавидишь психологов.
– Да иди ты, сестренка, – беззлобно смеется Рик.
Мы сидим на его сумке, прислонившись спиной к перилам моста. Внизу дымится Смородинка, справа и слева призрачно сверкает хрусталем зимний лес, блестит тревожно, как разбитое стекло, кажется, прикоснешься – обрежешься.
Рик задумчиво крутит в руках нож с волчьей мордой на рукоятке, а я молчу, смотрю и любуюсь – и впервые за последние дни чувствую, что в безопасности. По-настоящему в безопасности.
Может, чья‐то любовь не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, может, чья‐то любовь всегда благородна и светла – но сильнее нашей я еще не встречала.
– А знаешь что? Соглашайся на лесную службу, – говорит Рик. – Пройду этот чертов ритуал с тобой, будем сидеть вместе между мирами. Вдвоем.
– …Пока смерть не соединит нас на той стороне? План-капкан, – смеюсь.
– Я серьезно. Лучше варианта все равно не найти.
Еще пару дней назад я бы согласилась. Тогда я не думала, скольким Рик жертвует ради меня. Я была невыносима и, если бы могла вернуться в прошлое, точно бы хорошенько стукнула саму себя по голове.
– Знаешь, тебе не обязательно оставаться, – тихо говорю я. – Наверное, мне было бы полезно иногда самой разгребать свои проблемы. Да и мы не сиамские близнецы. Можем разделяться изредка.
Рик приобнимает меня и целует в макушку:
– Мы не близнецы, но ты моя стая – и другой не будет. Так что…
– Так что, – раздается хриплый голос, – отвечать будете вместе.
Одновременно поднимаемся, поворачиваемся – и что‐то внутри сжимается тревожно. Перед нами стоит раскрасневшийся Руслан, в его руках – обрез. Рядом тяжело дышит десятками ртов Существо. Руслан смотрит на нас сумрачно, и взгляд его тяжелый, такой тяжелый, что, кажется, еще чуть-чуть – и придавит железобетонной плитой. Но вот что странно: в его глазах нет привычной пустоты, скорее наоборот, они…
Боги, Джен, да какая разница, что с Русланом? Надо что‐то делать. Придумать план.
Но какой? Рвануть к голубятне?
Какова вероятность, что Существо нагонит нас быстрее, чем мы туда доберемся? Десять спортсменов – одиннадцать с Русланом – против двух измученных фриков: кажется, исход заранее очевиден.
Думай, Джен! Ну же!
– Поздравляю, Орфеев, – Рик подбрасывает и ловит нож, подбрасывает и снова ловит, – ты лучшая собака-следопыт на районе. Как ты нас нашел? Ах да, точно. Ты же любишь следить за людьми. Пятьдесят баллов Гриффиндору.
Руслан молчит. За него говорит Существо. Рассуждает про справедливость и наказание. Говорит, что нельзя просто так взять и убить «одного из Нас». Око за око, зуб за зуб, ясное дело.
Рик не перебивает, делает вид, что слушает, а сам шепчет мне еле слышно:
– На счет «три» бежим. Это наш последний шанс. Раз. Два. Три! – и кидает нож в сторону Руслана.
Тот инстинктивно отшатывается, лезвие втыкается в снег. Существо вскрикивает во все десять голосов, теряется – а мы кидаемся прочь.
Существо ревет за нашими спинами:
– Стойте!
Мы слышим топот ног, но мы быстрее, мы должны быть быстрее, просто обязаны. Пожалуйста, лес, бог, кто угодно, сделай так, чтобы нам все удалось, сделай так, чтобы удалось, пожалуйста, сде…
Чьи‐то руки хватают, тянут за куртку, чьи‐то ботинки бьют по коленям, сбивают с ног, чьи‐то голоса шепчут:
– Попались!
Черная река шипит под нашими ногами. Мы снова на мосту, нас с Риком держат так крепко, что дергайся не дергайся, все равно не вырвешься. Лес вокруг непроницаемо темен и тих, а снег сер, остро блестит сталью, снег – не снег, а колючая металлическая крошка.
Руслан вытирает пот со лба. Губы дрожат, глаза мечутся – с Рика на меня, с меня на Рика, – голос хрипит:
– Отпустите их. Не надо.
– Отпустите! Не надо! – передразнивает Существо.
– Фриков жалко стало? – смеется.
– Что с тобой, Орфеев? Заболел? – щурится.
Кажется, он и правда заболел. Сжимает обрез, переминается с ноги на ногу, лицо белое, руки дрожат. Руслан будто по щелчку пальцев уменьшился в размерах. Существо шипит:
– Заряжай.
Руслан закрывает глаза и застывает вот так, молча. Рик смотрит на меня. Интересно, он думает о том же, о чем и я? Как там говорила Кера? Достаточно расколдовать хотя бы одного живяка, да?
– За-ря-жай, – с расстановкой повторяет Существо Руслану.
Тот открывает глаза. Взгляд тускнеет, становится пустым. Пальцы достают патроны и заряжают обрез. Кажется, я поняла. Это не Руслан управляет Существом, а оно – им.
– Демиров сегодня у нас типа подсудимый, – сообщает многоголосый хор. – Так пусть сдохнет как мужик.
Рик скрещивает руки на груди и вскидывает голову, на губах – легкая усмешка. Он так неправдоподобно красив, что кажется, это все – постановка. Что Рик – актер, и снимается какой‐нибудь пафосный героический фильм. Один из тех, что так ненавидела Кера.
Рик смотрит на Руслана – и вдруг меняется: больше нет ни насмешки, ни холодного взгляда, ни неестественно красивой позы. Говорит тихо и серьезно:
– Ты же знаешь, что еще не все потеряно, да, Орфеев?
– Для тебя, эмопидор? – Руслан отчаянно пытается быть обычным Русланом, но притворство очевидно, должно быть, всем. Существо мнется, хмурится, переглядывается. Оно просто так это не оставит, но какая разница?
Сердце бьется часто, горячо, точно в груди – крошечная птица. Может, правда не все потеряно, у Рика получится – что бы он ни планировал – и мы выпутаемся?
Или хотя бы один из нас.
– Для тебя, – Рик делает шаг навстречу Руслану, – для тебя – не потеряно. Пожалуйста, просто попытайся понять, что я скажу, Орфеев. Не стреляй. Не надо. Выстрелишь – убьешь в первую очередь себя, а не меня.
– Не слушай его, – Существо обступает Руслана со всех сторон.
– Ты че, дашь ему уйти?
– Ты же сам говорил: Демиров виноват, Демиров заслуживает смерти.
– А мы не знали, что ты такой слабак.
– Не слабак, – рычит Руслан, кривится в усмешке и говорит Рику: – Чего только не выдумаешь, чтобы не грохнули, да? Ссышь, Демиров? Правильно ссышь. Для тебя все кончено. На колени.
В глазах Руслана темнота. Рик не двигается, смотрит на него с какой‐то усталой жалостью.
– Псих тебя ни во что не ставит, – шипит Существо.
– Надо поставить его на место, – советует.
– Нельзя это терпеть, – возмущается.
– Ты че, глухой? Я. Сказал. Быстро. Встал. На колени, – голос Руслана срывается в хрип, палец взводит курок.
Рик попробовал нас спасти – теперь моя очередь.
– Стой! – кричу Руслану. – Это не он, а я! Я! Я убила Катю!
Тишина. Существо поворачивается и смотрит пристально, будто ощупывает липким взглядом. Побледневший Рик еле заметно качает головой – мол, не надо, ничего не говори. Руслан хмурится и переводит на меня обрез:
– А ты у нас в каждой бочке затычка, да? Головой поехала? Ты вообще себя видела? Мелкая, чисто скелет ходячий. Хочешь, чтобы я на полном серьезе поверил, что ты Катю?.. Короче, быстро успокоилась. А то и тебе свернем шейку, воробушек, – и все, конец.
– Конец! – эхом откликается Существо, смеется, сверкает белизной зубов.
– Кажется, ты забыл, что один раз я тебя уже побила, – заставляю себя улыбнуться. Руслана передергивает, дуло направлено на мою голову.
Это мой шанс все исправить. Не дать им тронуть Рика.
Говорю, как встретилась с Катей, как завела ее в лес обманом, как вышла из себя, начала бить и не смогла остановиться. Говорю, говорю, говорю, захлебываюсь словами, а Руслан стоит неподвижно – не человек, а каменная статуя.
Замолкаю. Тишина морозно дышит в лицо, разбегается мурашками по телу. Никто ничего не отвечает. Черт, почему все молчат? Кажется, из-под ног уходит земля, трясется, будто вот-вот расколется и я провалюсь.
Поворачиваюсь к Рику:
– Скажи им правду! Ну же! Пожалуйста!
Рик быстро улыбается мне одними уголками губ, поворачивается к Руслану.
– Никто никого не хотел убивать. Случившееся с Катей – несчастный случай. И сейчас тоже никто никого не хочет убивать, правда?
Существо шепчет что‐то Руслану, но что – на этот раз не разобрать. Лицо Орфеева краснеет, искажается, напоминает жутковатую маску языческого божка:
– Думаешь, у меня кишка тонка? Думаешь, я не выстрелю? Я не ты, Демиров, – и нажимает на спусковой крючок.
Выстрел.
Рика отшвыривает на снег. Существо вскрикивает, Существо отпускает меня, распадается на десять испуганных парней. Парни бросаются в сторону района. Остаемся только мы – и Руслан.
Кидаюсь к Рику. Он выглядит удивленным, почти растерянным, приподнимается, будто хочет что‐то сказать, но снова падает на спину. Рот открывается беззвучно, как в немом кино.
– Эй, братишка, посмотри на меня! Моргни, если слышишь! – глажу Рика по лицу, волосам. Руки дрожат, в голове звенящая пустота.
Что делать, что делать, что делать? Черт, что же делать?!
Руслан падает рядом на колени, шепчет каким‐то чужим, надломленным, таким живым голосом:
– Я же не мог, я точно не мог… Нет, я не убийца, правда, я… Я же не убийца!
Снег вокруг нас темнеет, наливается багровым. Взгляд Рика мечется по небу, как будто пытается там найти какой‐то ответ, синеющие губы шепчут лихорадочно:
– Ловушки… птицы… пти…цы… повсюд… надо остановить… надо…
Руслан всхлипывает. Слезы текут по щекам. Кажется, что внутри Орфеева лопнул резервуар с невыплаканным за всю жизнь. Но сейчас мне точно не до Руслана.
– Шшшшш, – кладу голову Рика себе на колени, пытаюсь его успокоить, убаюкать. – Помолчи, не трать силы, ладно? Просто полежи вот так – сейчас я что‐нибудь придумаю, сейчас…
– Надо зажать, – хрипит Руслан, – вот так, понимаешь? Остановить кровотечение.
У меня не выходит: не чувствую рук. Руслан сам зажимает рану. Я будто бы раскалываюсь сразу на несколько Джен. Одна думает про Рика и только про него, другая – про Руслана. Был живяк – и стал живой, теперь – точно живой и навсегда сам собой наказанный, совсем как я три недели назад.
У Рика получилось то, о чем мечтала Кера, все‐таки получилось. Но сейчас нет времени на радость. Победу можно отпраздновать потом.
– Надо оттащить его в Гнездо, – говорю я.
– Какое еще гнездо? А ладно, не важно, – отмахивается Руслан, – его нельзя прямо сейчас никуда перетаскивать. Подожди, – снимает куртку, рвет на себе рубашку, – попробуем так, потом понесем.
Пытается перевязать рану.
– Нет! Пожалуйста!
Глаза Рика закатываются. Тело резко обмякает – будто из него вытащили пружину, перестали подавать в нервы электрический ток, и сердце уснуло. А вместе с ним – и звуки, и цвета вокруг. Мир разом выцвел и онемел.
Умер. Умер. Умер.
Умер.
Мы с Русланом сидим на снегу до темноты.
Наверное, мне холодно. Наверное, мне должно быть холодно – но я ничего не чувствую, не хочу ничего чувствовать, кроме головы Рика на своих коленях.
Глажу серебристые волосы, вдыхаю запах мятной жвачки и сигарет, хочу запомнить – так пахнет дом, мой дом, которого больше нет, – шепчу, что все будет хорошо, в ответ – тишина, тишина, тишина, такая, что мертвее и беспросветней не бывать.
– Надо идти, – говорит Руслан. – А то замерзнем насмерть.
Встает, протягивает руку, но я качаю головой:
– Иди.
– Я не уйду без вас. То есть тебя, – поправляет сам себя и добавляет тихо: – Я понесу Демирова, не волнуйся.
Вернуться в район теперь, когда там нет ни Керы, ни Рика, кажется бессмысленной идеей. Вставать и вообще куда‐то идти – тоже. Но Руслан прав. Если мы останемся, то оба замерзнем. И…
Стоп. Что‐то зажигается внутри, растекается робким теплом. Воскрешать мертвецов я не умею. Зато кое-кто другой – да.
– Оставь меня одну ненадолго, – прошу я Руслана. – Пожалуйста.
Он кивает. Видно, думает, что мне нужно попрощаться. Хорошо: не хочу объяснять Руслану, что задумала. Просто не могу. Сил хватит только на что‐то одно, глупо тратить их на рассказы о лесе и той стороне.
– Я буду вон там, – Руслан показывает на берег и уходит.
Мы с Риком остаемся вдвоем на мосту. С чего начать? Как вообще это делается? В детстве просить о чуде – особенно о чуде, цену которому я еще не знала, – было просто. Теперь все иначе. Может ли такая, как я, о чем‐то вообще просить?
Захочет ли лес слушать?
– Знаю, я облажалась по полной, – говорю я куда‐то в безответную лесную черноту, – Вся моя жизнь – самый эпичный провал в истории. Я была той еще сукой, я в курсе, правда. Но Рик не заслуживает смерти. Не так и не здесь. Пожалуйста, если ты еще меня слышишь – спаси его! Пусть для меня не будет ни смерти, ни посмертия, пусть я исчезну, исчезну навсегда, как живяки. Я заслужила. Но не наказывай Рика вместо меня.
Ничего не происходит. Что‐то безнадежно холодеет внутри. Нет, Джен, не смей. Сейчас нельзя сдаваться. Просто нельзя, и всё. Женя не сдалась, и ты не можешь.
Набираю в легкие воздуха и кричу:
– Спаси Рика! Пожалуйста! Спаси его, черт возьми! – мне плевать, если Орфеев услышит, плевать на все, в особенности на себя, главное – докричаться.
И лес оживает. Перешептывается все громче, скрипит, хрипит и стонет, тянется ветвями к небу и сплетается куполом над головой, тот тут, то там вспыхивают десятки, сотни крошечных изумрудных огоньков. Вижу Руслана, застывшего на берегу. Жалею, что ничего не могу объяснить, особенно – радость, которая разгорается в сердце.
– Я обещала, что вернусь, – шепчет родной голос.
– Ты просила о помощи – и ты ее получишь, – согревает жаром дыхания.
– Просто доверься мне, – просит Кера.
Щелчок
И вдруг
свет
свет
свет
так много
света
пей не пей
весь не выпьешь
Рик поднимается
Рик живой
Рик как будто
состоит из света
и я сама
из света
беремся за руки
я, Рик и Кера
смеемся
танцуем
так
отчаянно
словно
нет смерти
и не будет
танцуем
так
быстро
что
сплетаемся
воедино
пальцами
руками
телами
душами
танцуем
так
что не остается
ни меня
ни Рика
ни Керы
вместо меня, него, ее
мы
трехглавое
трехсердцевое
трехдушевое
мы
свет вокруг
все ярче
все теплее
все непобедимее
изгоняет тени
все
до единой
вокруг и внутри
стирает контуры
стирает
сросшихся
спаянных
вместе
нас
выжигает темноту
до последней
запятой
точки
буквы
выжигает нас
становится нами
и теперь
мы втроем свет
мы свет
мысвет
навсегда