Ни Кати, ни Рика, ни леса – никого, только я, промерзшие земляные стены могилы и разом вернувшиеся воспоминания. Пальцы дрожат, перепачканы землей, и, кажется, я вся – грязная, и эту грязь не отмыть, ни за что не отмыть, хоть сотри кожу мочалкой до самого мяса.
Затылок разбит – теперь ясно, почему я отключилась, – боль пульсирует в глубине черепной коробки, набухает в мозгу, давит на глазные яблоки, упирается чем‐то острым в виски. Еще немного – и голова скрипнет, затрещит, расколется надвое спелым арбузом.
Стоит закрыть глаза – и снова вижу Катю, и ночь вокруг, и Рика, и… Нет. Нельзя снова это вспоминать.
Надо придумать, как выбраться.
– На помощь! Кто‐нибудь! – нет ответа.
Из могилы ничего не видно, кроме багрового прямоугольника вечернего неба, наливающегося темнотой. Совсем скоро наступит ночь.
– Помогите! Пожалуйста! – нет ответа.
Какова вероятность, что кто‐то придет на кладбище в ближайшее время, заглянет в пустую могилу – именно в эту – и найдет меня? Могу ли я замерзнуть насмерть до утра?
– Пожалуйста! – нет ответа, нет ответа, нет ответа.
«Нокия» не ловит сигнал, а даже если бы ловила – Рик вряд ли бы ответил. Кроме него звонить некому. Затвердевшая на морозе земля царапает пальцы и крошится, на руках подтянуться не выходит, зацепиться не за что – ни корней, ни суков.
– Господи, ну пожалуйста! Хоть кто‐нибудь!
– Ого, походу, Судный день правда наступил, раз покойники оживают в могилах, – раздается сверху насмешливый голос, кажется знакомым, таким знакомым, что хочется плакать.
Рик!
Конечно, это Рик.
Простил, понял, что я здесь, – но как? Впрочем, не важно как, главное – он пришел.
В яму падает веревка.
– Хватайся покрепче, покойница, – командует голос, и я подчиняюсь.
Рывок – пауза – рывок – пауза – рывок – рывок – рывок – я спасена, кажется, спасена – чьи‐то ботинки – чья‐то рука – «давай вставай».
– Братишка, прости ме… – поднимаю глаза и вдруг понимаю: передо мной не Рик. Рыжеволосый парень смотрит на меня насмешливо, желтые глаза светятся в сумерках.
– Братишка? Вот это поворот! Мы что, в индийском кино? Уже пора танцевать? – Странно: его голос совсем не похож на тот, что я слышала, пока была внизу. – Ладно, скажи-ка лучше, зачем в могилу прыгнула? Надоело ждать конца света?
– Я убила человека, – отвечаю невпопад.
Кажется, стоило произнести вслух, стоило признаться, и на месте сердца появилась тикающая бомба. Запустился обратный отсчет до того, как что‐то темное, неумолимое и жуткое, что‐то, что принято называть виной – или раскаянием, или и тем и другим, – утопит, сожрет, перемелет в пыль. Старайся не старайся – от этого чего‐то теперь не сбежать, не спрятаться, не спастись.
Парень, кажется, совсем не впечатлен и демонстративно зевает. Почему‐то важно, чтобы он мне поверил, отреагировал. Накричал или отшатнулся с отвращением, сделал что угодно, только бы не молчал. Может быть, если загляну в другого как в зеркало, сама пойму, как мне теперь к себе относиться, как мне с собой – жить.
– Я не шучу, я правда сделала это, понимаешь? Правда у…
– И что теперь, устроить национальный праздник? Ой, смотрите все, Джен такая молодец, призналась первому встречному-поперечному, что она убийца! Вот это сила духа, вот это мощь раскаяния, божечки-кошечки! – хохот парня звенит эхом в кладбищенском безмолвии. – Впрочем, тебя правда можно похвалить: всего какие‐то три недели – и ты перестала пытаться искать себе тысячу и одно оправдание. Даже вспомнила, что́ сделала. Прогресс налицо!
– Что? – тупо переспрашиваю я. «Всего какие‐то три недели». Он знает. Но откуда?
– Интересный факт: большинство как раз застревает на этапе оправданий. «Ой, поверьте, это не я, это моя темная сторона, альтер эго, злобный доппельгангер!» Или – приготовься, это мое любимое, просто обхохочешься – «меня спровоцировали, вынудили, заставили, я на убийство не способна, я не убийца по натуре». Короче, в основном все боятся посмотреть в зеркало и увидеть мудака. Эй, ты чего побелела? – парень резко становится серьезным. – Прости, не хотел пугать, у меня просто дурацкое чувство юмора. Секунду, сейчас создадим комфортную обстановочку.
Щелкает пальцами – и желтые глаза становятся серыми, чужой голос – снова родным, и Рик – или черт знает кто, похожий на него как брат-близнец, – приподнимает бровь:
– Так лучше? О, а может, стать зеленоглазой подружкой? – снова хочет щелкнуть пальцами, но я торопливо прошу:
– Нет, только не ей! Лучше стань собой.
– Стать собой – задачка уровня «бог», но ради тебя попробую. Сегодня музыку заказываешь ты.
Щелк: Рик-не-Рик уменьшается в росте, становится шире в плечах, и вот передо мной снова – желтоглазый незнакомец.
– Кто ты такой?
Парень снова делает серьезное лицо и начинает петь – тоскливо и хрипло:
– Оооооо, Смерть! – слышала эту песню? – Оооооо, Смерть! Оооооо, Смерть! Мое имя Смерть – а значит, твой конец настал! 36
Кажется, выражение «земля уплывает из-под ног» надо понимать буквально.
– Божечки-кошечки, какая же ты чувствительная, а! Только не грохайся в обморок, будь добра. Я пошутил, ясно? Я не совсем Смерть, скорее, мальчик на побегушках на службе у леса. Билет в один конец для таких, как ты. Осторожно, двери закрываются, следующая остановка – та сторона, примерно так, – подмигивает.
Становится пусто и легко. Почти спокойно. Если я уже умерла, то…
– Опережая твой вопрос – нет, ты пока не умерла. Но на твоем месте я бы не расслаблялся. Учитывая, что́ ты натворила, шансов перейти на ту сторону у тебя немного, а времени на исправление ошибок в обрез, так что приступим. – Довольно хлопает в ладоши. – Наконец‐то начинается веселая часть. Но для начала – дай-ка мобильник на пару секунд. Давай-давай. Посланцу Смерти не отказывают.
Не дожидается согласия, запускает руку в карман, ловко вытаскивает «Нокию», замахивается – и выкидывает телефон за ограду кладбища.
– Эй! Это же…
– Папин? Знаю-знаю: столько воспоминаний, аж мурашки! Но давай начистоту? – понижает голос до заговорщицкого шепота. – Если бы у тебя остался мобильник, ты бы начала опять трезвонить Рику, правда? Мы оба знаем, что да. А это против правил игры. Вам пришло время сделать самостоятельный выбор, тебе – свой, ему – свой. Если повезет – еще встретитесь. Если нет – что ж, каждый пойдет своей дорогой. Всё понятно? Вот и прекрасно. Тогда начинаем!
Щелчок.
По телевизору рассказывают про трагическую гибель Кати Нюктовой.
Темноволосых девушек на кухне сразу две – по эту и по ту сторону макияжного зеркальца на железной ножке. Они не замечают ни меня, ни телевизор. Синхронно наносят тональный крем, тушь, тени, методично рисуют себе новое лицо.
Темноволосые девушки, так похожие на…
– Тебя. Все верно. – Желтоглазый парень берет яблоко, с громким хрустом откусывает кусок. – Как видишь, если ты станешь живяком, цвет кожи точно будет здоровее. Да и волосы получше. А уж про менталочку я молчу: если вытащить Джен, то Женя – сама невозмутимость. Ни кошмаров, ни сомнений, ни чувства вины. Скажу по секрету: Женя даже рада, что Кати больше нет. Принцесса Пьяного двора умерла – да здравствует новая принцесса!
Кажется, я не единственный призрак – на моего проводника тоже не обращают никакого внимания.
Женя между тем выходит из дома, идет к футбольному полю, целуется с парнем, которого как будто отлили на одном заводе с Русланом. Она совсем не боится Существа. Кажется, Женя – его часть, его голос, его центр. И выглядит такой счастливой, что меня тошнит.
– И зря: эта версия тебя играет по правилам и даже преуспела, – замечает желтоглазый парень.
– В чем подвох? – спрашиваю я. Парень улыбается и молчит.
– Эй, Псих! – Существо смеется голосом Жени. – Вчерашнего тебе было мало? Пришел за добавкой?
Рик стоит напротив Существа и не видит меня. Смотрит на Женю, на нее одну. Он не улыбается – скорее, скалится. Разбитая губа темнеет запекшейся кровью, и глаза – не глаза, а безнадежная чернота. В руке блестит нож.
Существо окружает Рика, смыкается плотным кольцом. Бросаюсь между ними, кричу: «Остановитесь!», – вернее, пытаюсь докричаться, но вдруг что‐то немеет в груди, растекается металлическим холодом, боли нет – только предчувствие боли. Рик заколол меня. Ударил ножом прямо в сердце. Не успеваю ни испугаться, ни удивиться – только падаю, падаю, падаю, и…
Щелчок.
– Лежать на чужих могилах невоспитанно, вставай, – желтоглазый парень помогает подняться. Ночь морозно серебрится свежим снегом, покалывает холодом щеки и нос, бледнеет инеем на могильных крестах и каменном памятнике Святослава Нюктова.
– Черт, он же убил меня! – в панике ощупываю себя, но я цела. – Стоп, кажется, я поняла правила игры. Надо выбрать, да? Новая потрясающая жизнь среди живяков или…
– Бинго! Ты угадала: фишка – в выборе. – Парень шутовски откашливается и говорит торжественно: – Наступили последние времена, Гарри. Нам всем придется выбирать между тем, что правильно, и тем, что легко 37.
– Ты что, процитировал Дамблдора? Серьезно? Не обзавелся собственным фондом золотых цитат?
– «Гарри Поттер» – одна из многих крутых штук, которые стали популярными после того, как я эпично сдох, – усмехается парень, – а раз я Мальчик-Который-Не-Выжил, то могу позволить себе примерно всё, что захочу. Так что ты выберешь? Правильно или легко? – делает вид, что его ладони – чаши весов. – Легко или правильно?
Как выбрать, когда не знаешь наверняка, что подразумевается под «правильно»? Хочу задать вопрос, но Мальчик-Смерть хлопает себя по лбу:
– Прости! Совсем забыл. Я же задолжал тебе кое-что. Подарок.
Подарок? Какой еще подарок? Если только Мальчик-Смерть не решил помочь с вы…
– Здравствуй, Птичка, – раздается голос, который я давным-давно отчаялась услышать.
Поворачиваюсь, выдыхаю:
– Папа.
Он и правда стоит передо мной, улыбается, и снег вспыхивает серебром на его волосах. Папа совсем не изменился, остался таким же, как в нашу последнюю встречу.
– Ты прошла – ну, почти прошла – первое испытание, – усмехается Мальчик-Смерть. – Так что, как и говорил, тебе полагается подарок.
Папа делает шаг навстречу, раскрывает объятия. Ведет себя так буднично, словно вернулся не с того света, а с работы. Будто еще есть куда возвращаться.
– Ненавижу! – бросаюсь к папе, бью кулаками по груди. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – а потом затихаю в его руках.
Пахнет вишневым табаком и птицами, пахнет детством, мной – из прошлого, Женей, которая наверняка была бы в ужасе от меня настоящей. Папа гладит меня по голове, повторяет снова и снова: «Прости, я не должен был уходить», – объясняет – путано и торопливо, – что испугался района, живяков, самого себя, боялся, что станет как они, струсил и подвел.
Не хочу говорить, что не обижена. Я и так уже завралась донельзя. Конечно, папа струсил, подвел и оставил меня. В некотором смысле выбрал то, что легко. Но если бы лес смог забрать меня, как его, – просто так, без всяких дурацких схваток с живяками, – разве я бы отказалась? Да и после всего, что я сделала сама, странно упрекать других в том, что они несовершенство.
Наконец Мальчик-Смерть нас прерывает:
– Все, время вышло. Пора идти дальше.
– Что мне выбрать, папа? – заглядываю в родные глаза. – То, что правильно? Или то, что легко?
То, что легко, – это, очевидно, жизнь живяка. Ноль воспоминаний о лесе и той стороне, никаких проблем и сомнений. Но что подразумевается под «правильно»? Мальчик-Смерть так и не рассказал.
Папа качает головой:
– Я не могу выбрать за тебя, Птичка. Хотел бы, но не могу. И никто не может.
Мальчик-Смерть берет меня за руку и тянет за собой, но я вырываюсь и бросаюсь к папе. Уходить сейчас, после стольких лет врозь, кажется кощунством.
Обнимаю папу еще раз, чувствую себя маленькой, прежней собой и одновременно – лучшей версией себя.
– Мы еще встретимся?
– Встретимся на той стороне, – улыбается папа. – Уверен, что встретимся.
Отстраняюсь:
– Если я сделаю верный выбор, да? Между правильно и легко? – изображаю весы, как делал Мальчик-Смерть.
Папа пожимает плечами:
– Или найдешь третий вариант. Не правильный, не легкий, а единственно верный – для тебя. Удачи, Птичка.
Хочу сказать что‐нибудь. Попрощаться на всякий случай (вдруг ничего не выйдет и мы уже не увидимся?). Но не нахожу слов. Просто стою и смотрю на папу, пытаюсь наглядеться наперед.
Мальчик-Смерть берет меня за руку.
Щелчок.