Щелк – и как будто из ниоткуда появляется Тиль, смотрит грустно, лицо молодое, а глаза – старые. С ним Джен – бледная-пребледная, стоит, закусив губу, смотрит загнанным зверенком, озирается – не понимает, как сюда попала.

Улыбаюсь Тилю:

– Вы вместе? Ну и ну. Забираешь девочку с собой туда, на ту сторону? Уже?

– Еще не знаю, старик: от нее зависит, – хмыкает Тиль, щелкает пальцами и исчезает.

Лес щетинится чернотой, остро блестит голыми ветками, лес злится, и его гнев отдается во мне эхом, привычно растекается болью по телу. Лес – не единая сущность, лес – мы, сотканное из разных я, из всех односмертничков, которых он в себя впитал.

С тех пор как Кера оказалась на той стороне, лес будто зубастее да злее, скалится на район, хочет растерзать, разорвать, размолоть в пыль. С тех пор и на Джен точит зуб, за каждый переход наказывает и ее, и меня – наконец понятно почему. Пролить кровь своего односмертника – худшее, что можно сделать с точки зрения лесной морали.

Такие правила, ничего не попишешь.

Джен садится к костру, спрашивает:

– Видимо, ты должен поделиться какой‐то невероятной мудростью, да, старик? Рассказать, что со мной будет, если я откажусь от жизни живяка? Дай угадаю: меня как‐нибудь жутко накажут?

– Не накажут – возьмут на службу, девочка. Как меня. Но служба эта хуже любого наказания. Может, даже жизни живяка.

Придется, дочка, рассказать Джен все. Придется вернуться к началу, к самому началу, к нам с тобой.

Ты не против, дочка?