Катя не читает «заумных книжек» и не общается со «скучными занудами». Нетрудно догадаться, с какими именно, – ведь стоит встретиться с ней взглядом, как она отворачивается.

Катя встречается с Русланом, целуется с ним в коридорах, в классах, в раздевалках, в Пьяном дворе. Катя с Русланом – «идеальная пара», «соулмейты», «принц и принцесса района» (подчеркни нужное и попробуй не блевани от отвращения).

Катя похожа на главную героиню диснеевского мультфильма: все время улыбается и напевает, у Кати в глазах – ни дикого огня, ни лесной темноты, только безмятежная пустота.

Катя ниже, чем Кера, худее, чем Кера, тусклее, чем Кера. Катя настолько не Кера, что от одного ее вида – мутит.

Когда умирает близкий, живяки утешают себя тем, что смерть – только начало. Билет в бессмертие, бесконечное «долго и счастливо». Мол, смерть сама себя истребляет в момент, когда приходит, она – последний враг, босс в финале игры, Волан-де-Морт, которого Гарри обязательно победит, иначе – никак.

Словом, делают вид, что смерть для всех значит одно и то же, что смерть для всех одна и та же.

Но что на самом деле происходит с живяками в конце? Они исчезают? Перерождаются? Начинают сначала – снова, снова и снова, – пока наконец не становятся живыми, как мы?

Что произойдет с Керой, если она так и останется в Кате? Не знаю. Зато знаю другое: на той стороне нет ни одного живяка. А значит, Кате туда дороги нет. Если Кера не вернется, мы, наверное, больше не встретимся.

Никогда.

В Пьяном дворе заняты все лавочки, поэтому мы сидим прямо на земле: я – с сигаретой, Рик – с «Убийством Роджера Экройда». На футбольном поле Руслан гоняет с друзьями мяч, Катя наблюдает, подбадривает, даже пританцовывает, когда любимый забивает гол. Она как чирлидерша из американского сериала про подростков, идеальная главная героиня.

– Напомни, почему мы тут, а не в Гнезде? – Рик приподнимает бровь. – Ах да, точно. Мы сталкерим Катю. Всегда мечтал стать стремным фриком, когда вырасту.

– Прости, не смешно.

– Согласен, совсем не смешно. Ведь мы каждый день, с утра до ночи, только и делаем, что говорим о Кате, следим за Катей и сравниваем Катю с Керой, – Рик захлопывает книгу. – Знаешь, на что это похоже? На одержимость.

– Хочешь провести мне сеанс экзорцизма, братишка?

– Нет, просто думаю, что пора оставить Катю в покое. Кто знает, как мы бы себя вели и с какими бы мудилами встречались, если бы нас месяц пичкали черт знает чем в Стране чудес.

– Это что, новая порция офигительных советов в стиле «Забей, отпусти и забудь»?

– Нет, не надо забивать, отпускать и забывать. Надо взять себя в руки, успокоиться и заняться своей жизнью. Если Кера сама не вернется в ближайшее время – придумаем, что делать.

Не отвечаю – злюсь. На Рика, на всех, а больше всего – на себя. Между тем Катя целует Руслана, берет сумку и идет в сторону дома. Одна. Впервые за долгое время – без Руслана.

– Эй, ты куда? – Рик хмурится.

– Потом узнаешь, обещаю, – подмигиваю.

Иду за Катей. Когда она заходит в подъезд, проскальзываю туда вслед за ней, разворачиваю и прижимаю к стене:

– Сюрприз! Думала, сможешь вечно от меня бегать, да?

Мутный зеленый свет подъезда делает Катино лицо мертвенно-серым и пугающе чужим. Катя плачет, уверя-ет, что почти ничего не помнит про ту сторону, про лес и нас, что всю жизнь как будто провела во сне, а теперь наконец очнулась, что у них с Керой одно тело на двоих, но разные души и желания. Умоляет оставить ее в покое, упрашивает «не делать больно». Твердит, что надо поставить точку, отпустить Керу, дать ей умереть, она все равно уже не жилец.

– Либо останусь я, либо никто, – робко улыбается сквозь слезы, говорит, говорит и говорит – боги, когда же заткнется! – и чем дольше говорит, тем мне жарче и невыносимее.

Будто поднимается температура, и кровь – не кровь, а раскаленная лава – плавит клетку за клеткой, еще чуть-чуть – и я вспыхну. Катин голос в голове звучит набатом, «никто» трансформируется в звонкое и яростное «Кера».

«Либо я, либо Кера, либо я, либо Кера».

Хочется расцарапать Катино лицо, разорвать кожу, вытащить Керу, замурованную заживо где‐то в грудной клетке, задыхающуюся в этой новой, лощеной, правильной девчонке. Хочется сделать хоть что‐то.

«Либо я, либо Кера, либо я, либо Кера».

– Наверное, нам лучше совсем не общаться, Жень. Мама говорит, ты на меня плохо влияешь.

Хохот – Керы? нет, мой, всего лишь мой, – Катин разбитый нос, Катин всхлип, слезы, еще всхлип, прочь, прочь, прочь отсюда!

Улица – Пьяный двор – подъезд – дверь квартиры – ключи, где ключи, где чертовы ключи – щелчок – коридор – кухня – в голове туман, туман, туман – холодильник.

Останавливаюсь. Пытаюсь, вернее. Говорю себе, что со стороны, должно быть, выгляжу смешно. Заедать горе – и тем более злость – совсем не романтично. Даже жалко. Но рука сама открывает холодильник.

Съедаю гречку, котлеты и суп, потом – пироги и йогурты, всё, что нахожу. Давлюсь, но ем еще, еще и еще, пока наконец не становится мерзко от самой себя, от привкуса еды во рту, а желудок не сводит тяжестью. Скоро станет легче, обязательно станет. Иду в туалет, вставляю два пальца в рот. Меня рвет. Едой, водой, наконец желчью. Дышать тяжело, в глазах темнеет. Голос внутри – чей? мой? Рика? Кати? – твердит, что я сама виновата во всем, что случилось с Керой. Не стоило отпускать ее в Страну чудес. Надо было сдохнуть под колесами чертового автомобиля.

«Либо я, либо Кера, либо я, либо Кера».

Пол ходит ходуном, будто я на корабле в шторм. Внутри – пустота. По телу растекается парализующая слабость, наконец мне почти спокойно. Почти все равно.

«Либо я, либо Кера, либо я, либо Кера, Кера, Кера».

Стоп. Вот же оно, решение! Как я сразу не догадалась?

План кажется до смешного простым. Мы стали нами, когда пришли к Крысолову, выпили «особый чай» и впервые перешли на ту сторону. Что, если повторить все то же самое, только с Катей? Кера и сама пыталась это проделать с парочкой живяков из дворовой компании. У нее не получилось. Но кто сказал, что не получится у меня?

В худшем случае ничего не случится. Катя отделается испугом, сбежит из Гнезда, останется живяком и будет сторониться меня до конца своих дней. В лучшем – заснет, и вместо нее проснется Кера.

Рик на план реагирует скептически. Он прав: нет никаких гарантий, что сработает. Но если есть шанс вернуть Керу и снова быть вместе, пусть даже самый крошечный, – как я могу не попробовать?

Надо только уговорить Катю прийти.

SMS абоненту Dancing Queen

Прости, я тебя сегодня напугала, наверное, до усрачки.

Пожалуйста, давай поговорим, спокойно, как взрослые —

в последний раз. А потом я отстану от тебя навсегда. Обещаю.

Не отвечает – минуту, две, три, пять, десять.

Наверное, решила игнорить. Испугалась. Или…

«Нокия» вибрирует.

Уведомления – У вас одно новое сообщение – Открыть

SMS от абонента Dancing Queen

Где и когда?

За спиной – лесная темнота, над головой – десятки, сотни, тысячи звезд, горящих волчьих глаз в черноте бесконечности. Закуриваю, смотрю, который час, – почти семь.

Где Катя? Опаздывает? Передумала?

SMS от абонента Darkness, my old friend

Я в Гнезде, как договаривались.

Уверена, что не нужна помощь?

Дружеское напоминание:

еще не поздно все отменить.

Не успеваю ответить – вижу, как по ту сторону дороги выныривает из сумерек Околесья розовый плащ, послушно дожидается зеленого сигнала, переходит, приближается, дрожит – мелко-мелко:

– Я ненадолго, если что.

За спиной Кати проезжают машины, одна за одной. Вру, что шум мешает сосредоточиться, что знаю одно место в лесу – «совсем недалеко отсюда», – где можно спокойно поговорить, в ответ на испуганный взгляд шучу как можно непринужденнее:

– Боишься? Перестань, я же не маньяк.

Судя по выражению лица, Катя думает иначе. Торопливо добавляю:

– Лес меня знает – и ни за что не тронет. Значит, и ты будешь в безопасности.

Катя закусывает губу, видимо, взвешивает за и против, а потом замечает тихо:

– Я тебе верю. Что бы ты ни сделала со мной, то же самое случится и с Керой. Ее бы ты никогда не тронула, правда?

Лес Катю не узнает. Цепляет ее ветками, пугает шепотками, подставляет подножки корнями, ухает тоскливо и зло где‐то в шипящей черноте древесных крон. Лес как будто нарочно всё усложняет. Быстрее бы добраться до Гнезда, быстрее бы добраться, быстрее бы…

– Сколько еще?

Осталось немножко, совсем немножко, впереди уже виден алюминиевый блеск реки, еще чуть-чуть – и мы на месте, пожалуйста, Джен, не испорти всё сейчас.

– Буквально минут пять, – убеждаю я.

Катя останавливается – «дальше не пойду, говори, что хотела, прямо здесь», – не слушает никаких возражений, хочет уйти, правда хочет уйти. Что сделала бы Кера на моем месте?

В панике хватаю Катю за руку:

– Нет, не уходи! Умоляю!

Но она выворачивается – будто догадалась, что́ я собираюсь сделать, – и бросается прочь. Нельзя дать ей сбежать, ни за что нельзя! Кидаюсь следом, сбиваю с ног, Катя извивается подо мной, пытается вывернуться, кричит, что не хочет больше видеть, что боится меня, что не понимает, как Кера могла с такой, как я, дружить, что Кера никогда не вернется, никогда, никогда, никогда.

все вокруг плывет смазывается становится зыбким как будто у меня жар

вернее не у меня

больше нет никакой меня

зато есть другая я другая джен

другая джен хохочет другая джен бьет катю раз два три еще еще и еще

за каждый чертов поцелуй с русланом за каждый смешок за каждую попытку сбежать спрятаться забыть вытравить из себя родное лесное и сокровенное вытравить из себя нас вытравить из себя меня

катя замолкает катя больше не кричит больше не плачет даже не зовет на помощь катя просто дышит тяжело и испуганно

пусть делает что хочет другой джен все равно

другая джен бьет бьет бьет пока не начинает ломить руки пока пальцы не немеют один за одним пока не накатывает приступ тошноты

кровь кровь кровь

как остро как нестерпимо пахнет кровью

другая джен отступает другая джен сыто усмехается другая джен тает в темноте

и я остаюсь одна

катя лежит на траве куртка расстегнута свитер задрался до самой груди

живот разлеопардился уродливо и рвано живот весь в красно-синих пятнах лицо не лицо а гематома

катя не шевелится не шевелится не шевелится

– Что за?.. – знакомый голос звенит в темноте

рик смотрит на меня так словно мы впервые встретились

бросается к кате опускается на колени щупает пульс

его пальцы дрожат

– Мать твою, не бьется, сердце не бьется!

делает искусственное дыхание снова щупает пульс

кажется меня заколдовали обратили в камень в соляной столб

кажется не могу пошевелиться

кажется не могу ни о чем думать совсем ни о чем кроме одного

катя не двигается

катя как мертвая

катя мертвая

мертвая

Воздух тяжелый, застревает в горле, пахнет грозой.

«Что бы ты ни сделала со мной – то же самое случится и с Керой».

Катя мертва.

Рик стоит рядом, говорит что‐то, но что – не понимаю. Наконец он берет Катю на руки, бережно, как спящего ребенка, и уносит к реке. Я на автомате отправляюсь за ними в темноту, иду, иду, иду, пока не оказываюсь на берегу Смородинки. Вода обжигает холодом распухшие ладони и костяшки пальцев.

В сумерках руки кажутся синими, почти черными, не моими, и я мою их – снова и снова, будто можно отмыться от Катиной крови, забыть ее запах. Будто все это еще имеет смысл.

Молния рассекает небо белой вспышкой, обрушивается на нас грохотом грома. Чувствую капли дождя на щеках. Рядом родное тепло – Рик обнимает меня, и мы стоим так, кажется, вечность: больше нет времени, теперь мы – я – навсегда застряли в этом вечере.

Но мы вдвоем, мы вместе, мы дышим в такт дыханию друг друга, будто легкие у нас – одни на двоих. Кажется, мы давным-давно были одной планетой – без почвы, жизни и кислорода, – планетой огненных бурь, хаоса и мрака, такой горячей, что однажды она взорвала саму себя, рассыпалась в космический пепел, а тот – на атомы, и из этих атомов семнадцать лет назад возникли я и Рик, разнокровные, разноликие близнецы, по ошибке рожденные за сотни километров друг от друга.