Матери на кухне сразу две: одна из плоти и крови, биологическая, другая – по ту сторону круглого зеркальца на железной ножке. Они смотрят друг на друга, синхронно берут ватный диск, смывают макияж, меняют уличное лицо на домашнее. Они меня не замечают. Игнорируют. Наказывают – за что, как всегда, непонятно.
На улице темнота стенает, рычит, мечется ураганным ветром и бьется в окна ледяным снегодождем. Стекла дрожат. Лампочка мигает, того и гляди электричество вырубится. Чайник начинает закипать, подсветка неоново окрашивает пузырящуюся воду в зеленый. Зеленый – цвет всего, что я сама у себя отняла и сама себе испортила, зеленый – лес, Кера, голубятня. Зеленый, зеленый, проклятый зеленый.
(темнота воет, воет, воет)
В обычное время я бы написала Рику – или даже пошла к нему (плевать на апокалипсис за окном). Но это было возможно, пока я делала вид, что другой Джен не существует, что она никому не может навредить. Обычное время закончилось после неудачного похода на ту сторону.
«Ты просто королева самооправданий и отрицания реальности, – слова Рика звучат в голове так громко, как будто он тут, рядом, вновь и вновь повторяет мне одно и то же. – Если что‐то черное, но тебе позарез нужно, чтобы оно было белым, – что ж, ты убедишь в этом себя на раз-два. Но есть и хорошие новости. Это больше не моя проблема. Считай, что мы умерли друг для друга».
Умерли, умерли, умерли.
(чайник кипит, кипит, кипит)
Десять SMS, пять звонков абоненту Darkness, my old friend – ни одного ответа.
Конечно, Рик разочаровался – это факт, константа, фундамент новой реальности. Хочется придумать себе какое‐нибудь наказание. Страшное, тяжелое, и чем страшнее и тяжелее, тем лучше. И одновременно – чтобы простили, приняли, сказали незаслуженное и потому такое желанное «ты совершала жуткие вещи, но ты не плохой человек, ты же хотела как лучше, правда хотела», обняли.
«Считай, что мы умерли друг для друга».
(щелк – докипел)
Промахиваюсь: лью кипяток себе на руку вместо чашки.
– Черт!
Сую руку под холодную воду. Внутри разгорается злое, отчаянное пламя, разливается жаром по венам, еще чуть-чуть – и выжжет меня изнутри, и останется только внешняя оболочка, а внутри – обуглившаяся пустота.
Биологическая и ее отражение сидят неподвижно. Разглядывают себя в зеркало. Как будто не заметили, что я обожглась. Интересно, они могли бы сказать, что делать? Дать совет? Больше все равно некому.
Ну давай, хотя бы посмотри на меня!
Они одеты в желтый свитер. Желтый – цвет разлуки, желтый – цвет измены, желтый – «самый праздничный цвет», говорил когда‐то папа, когда еще был папой, когда еще был.
Посмотри, посмотри, посмотри на меня!
Они включают телевизор.
– Британские ученые доказали, что зомбоящик хуже лоботомии, – говорю громко, но они не отвечают. Как будто я их личный призрак.
Черт возьми, посмотри!
На чашках – розы. Голубые лепестки, красные листья. Розы падают, розы взлетают, розы застывают в белой фарфоровой пустоте. Розы, розы, слишком много роз, столько бывает только на свадьбах и похоронах.
Ярость разгорается все сильнее, выступает по́том на висках, колется мурашками. Швыряю чашку в стену:
– Посмотри уже наконец!
Следом за первой чашкой – вторую, третью, четвертую. Квартиру заполняет звон.
Биологическая взвизгивает, подскакивает, зеркало падает на пол. Темнота за окном воет все громче, затапливает собой всю кухню. Электричество все‐таки выключилось, а вместе с ним, видно, и моя злость. Иссякла сама собой.
Щелкает колечко зажигалки. Ручной огонек дрожит в руках биологической. Она осматривает кухню, серебрящуюся осколками. Переводит взгляд на меня. В ее глазах чудится что‐то живое, что‐то испуганное и настоящее. Что‐то от мамы, а не матери – и тем более биологической.
Кажется, стена между нашими мирами треснула. Может, Кера была права: в каждом живяке скрывается живой.
– Я не хотела устраивать тут… это все, – говорю тихо. – Правда. Просто, кажется, я совсем запуталась и не контролирую себя. Все эти вспышки ярости, знаешь… иногда мне кажется, что я – бомба и вот-вот взорвусь. У меня ничего не осталось. И, кажется, никого. Только этот дом – и…
«И ты. Если позволишь». Вот что я хочу сказать – но мама уже исчезла, вместо нее – снова биологическая. Она усмехается – и пламя зажигалки гаснет.
Темнота снова затапливает нас с головой. Пахнет грозой и холодом, усмехается, говорит голосом биологической:
– А я тебя предупреждала. Помнишь, что я сказала однажды? Женщины в нашей семье прокляты. Мы – огонь, сжигающий глупых мотыльков. Мы обречены на одиночество.
– И что мне делать?
– Плюнь. Не извиняйся, не пытайся никого вернуть и больше ни к кому не привязывайся. Будь как я. Никто не разобьет сердце, если у тебя его не будет, – звучит как пафосная цитата из паблика в ВК. Рик бы рассмеялся, если бы услышал такое. Съязвил, насмешливо приподнял бровь и… – Хватит ныть, – приказывает темнота голосом биологической. – Давай подбери сопли: слезы – пустая трата времени. Да и у тебя есть дела поважнее – например, убрать кухню так, чтобы все сверкало. Зажги свечи – и за дело.
Стена между нами крепка и восстанавливается автоматически.
Потухшие свечки, почерневшие розы, два мокрых плюшевых медведя и кукла Барби в подвенечном платье – вокруг могилы Кати нечто вроде языческого алтаря. Надгробия еще нет, на темном кресте, пахнущем сосной, – ламинированная фотография. По одну сторону от Кати – бабка Меланья, по другую – отец. Гранитный дядя Свет застыл, положив руку на каменный байк. Смотрит на меня пустыми глазами без зрачков, сверху вниз. Не то жалеет, не то насмехается. Отец Кати будто спрашивает: зачем пришла?
Говорят, пролитая кровь соединяет навсегда, а убийцам свойственно приходить на могилы своих жертв. Много чего говорят.
Пальцы немеют от мороза, едва гнутся, достать телефон получается со второй попытки.
Разблокировать – Разблокировать, разблокировать, разблокировать, ну же! – Новые сообщения
SMS абоненту Darkness, my old friend
Может, все‐таки поговорим? Пожалуйста
Стереть сообщение
Знаю, ты злишься
Стереть сообщение
прости меня прости меня прости меня
Стереть сообщение – Стереть, стереть, стереть, вот так – Заблокировать телефон – убрать в карман
Каменный дядя Свет не сводит с меня глаз, кажется, еще чуть-чуть – и расхохочется в лицо. Мертвая Катя на фотографии улыбается. Знает, что победила. Что в тот вечер, в тот чертов вечер, когда она умерла, я запустила программу самоуничтожения. Что все было ради Керы. Что все было зря.
Черт, Кера, почему? Почему ты не появилась? Не вырвалась из Кати? Не проснулась? Не вернулась ко мне?
Почему?
Пинаю гранитного дядю Света, бью кулаками, еще, еще и еще, боль от едва заживших костяшек расходится по телу электричеством, но мне плевать – слышишь? – плевать!
Если бы ты не исчезла, не растворилась в воздухе вот так, без прощаний и объяснений, не утонула в Кате, не отдала ей свое тело, свою жизнь, свое сердце, все воспоминания – наши воспоминания, черт, наши! – я бы сейчас была в Гнезде, я, ты и Рик – были бы в Гнезде, и все было бы как раньше!
Кровь стучит набатом в висках, тело горит. Надеюсь, ты тоже горишь заживо. Хоть бы ты никогда не обрела покой, и та сторона сожрала бы твою душу без остатка, и от тебя бы осталась только одна бескрайняя темнота, бессильное ничто, совсем как от меня – сейчас, и…
Что я несу? Черт, в кого я превращаюсь?
Падаю, колени сквозь джинсы влажно морозит снег.
Если ты меня сейчас слышишь – прости. Я запуталась, не знаю, что делаю и говорю. Знаю только одно: на этот раз я готова встретиться лицом к лицу. Я не испугаюсь и не прогоню, стерплю все. Наказывай меня, если хочешь, – я заслужила. Мы обе это знаем.
Только, пожалуйста, не бросай одну!
Помоги мне. Помо…
– Так и знала, что встретимся здесь, – голос позади тихий, почти насмешливый, такой опьяняюще родной – и живой, что хочется плакать и смеяться одновременно.
– Услышала меня? Правда?
Поднимаюсь – ноги дрожат, кажется, вот-вот упаду, – поворачиваюсь и замираю, как в детской игре, когда на счет «три» все должны прикинуться мертвецами.
Передо мной стоит Катя. Снег вокруг нее сверкает алым в свете закатного солнца. Она подошла бесшумно – обычно так ходят кошки, призраки и Кера, но не живяки.
Что‐то внутри ломается и рушится безвозвратно, будто была броня – а теперь ничего больше нет. Щеки обжигает влагой, слезы текут, и все вокруг растекается багровым месивом. Катя подходит, шепчет: «Хорошо, что ты плачешь», – и гладит по голове; от этого мне хочется рыдать еще сильнее и безнадежнее.
– Спасибо, я этого не заслуживаю, – бормочу я.
– Правильно, не заслуживаешь, – Катя резко отталкивает меня.
Ударяюсь спиной о надгробие, дыхание перехватывает от боли. У Кати синеют губы, мутнеют глаза и сереет кожа, и вот она уже похожа на восставшего мертвеца.
– Думаешь, ты исключительная? Если лес тебя выбрал, можешь делать всё, что захочется? Что ты достойнее других?
Молчу. Потому что мне нечего сказать в свое оправдание. Вспоминаю, как рассуждала на похоронах Кати, наблюдая за живяками, как презирала их – всех и каждого, – как думала, конечно думала, что куда лучше, чище и человечнее.
Но что теперь я могу сказать? «Прости»? Кажется, даже прощения просить в моем случае – эгоистично. Такое не прощают.
Катя подходит ближе.
– Ты разделила меня и Керу, но ведь мы – один человек, – улыбается. Глаза вспыхивают иномирным огнем, а волосы – льдистым серебром, и вот передо мной уже не Катя, а Кера.
Мертвая и живая одновременно. Сползаю на землю, смотрю на Керу снизу вверх, хватаю ртом воздух. Кера хохочет, надрывно и судорожно, плачет и смеется одновременно, а потом замолкает, как‐то вдруг, и не идет, нет, а летит ко мне, не касаясь земли. Шепчет:
– Может быть, не все потеряно и я даже прощу тебя. Если…
В ушах – гул, слов Керы уже не разобрать. Смотрю на синяки, темнеющие на ее лице, на порванную одежду, на черный блеск крови – свежей крови – на изуродованном побоями теле, и кажется, что костяшки пальцев сейчас взорвутся от боли. Я виновата. Я и только я. Не важно, что Кера превратилась в живяка и стала Катей, – куда важнее, что я сделала с ней. И что так долго не хотела признавать.
«Виновата, виновата, виновата», – гремит в голове.
Делаю шаг назад, еще и еще, разворачиваюсь – и бросаюсь прочь. Бегу, спотыкаюсь, падаю, снова бегу, оглядываюсь – где Кера? – и вдруг понимаю, что под ногами – свежевырытая могила. Темнота проглатывает меня, все звуки и цвета разом гаснут.
Вдох – выдох, вдох – выдох, вдох, вдох, вдох, никак не надышаться, никак, никак, как будто только что вынырнула из самой глубины реки и сейчас снова уйду под воду. И тогда пытайся не пытайся – уже не выплыть, никогда не выплыть.