Кера бродит часами по лесу одна, будто ищет что‐то, возвращается израненная, руки и ноги – в царапинах ежевики и крапивных ожогах.

Забывает есть, спать, расчесывать волосы, отмахивается – «есть дела поважнее», какие – не говорит. Кера в принципе теперь редко говорит.

Смеется сама с собой все чаще, с нами – все реже, кажется, большую часть времени нас – и меня, даже меня – не замечает.

Переходит на ту сторону каждый день и каждый раз – без нас, и, кажется, ходила бы еще чаще, если бы не запрет Крысолова.

Не спорит со стариком, не препирается – просто улыбается: «Нельзя так нельзя».

Рик твердит:

– Надо дать Кере время. Наверняка тяжело принять, что перестала быть неприкасаемой.

Уверяет:

– Чем больше ты жалеешь Керу, тем меньше ей хочется тебя видеть.

Успокаивает:

– Она скоро станет собой, вот увидишь. Надо просто подождать.

Сколько можно ждать? Раньше мне казалось, что Кера сходит с ума, но теперь я понимаю: настоящее безумие – сейчас.

Звонок. Вздрагиваю: кому пришло в голову набрать наш домашний номер в полночь? Впрочем, плевать – все равно не сплю. Лежу в темноте и смотрю на потолок, как будто если смотреть достаточно долго, там магическим образом напишут ответы на все вопросы.

Раздается раздраженное шарканье тапочек биологической, затем – ее голос. Что говорит, слышно обрывками. Наконец дверь распахивается и меня ослепляет волной электрического света.

– Не спишь? Ну и отлично, – на пороге биологическая. – Значит так, Жень, у меня к тебе серьезный разговор – и не смей врать, сейчас не до выкрутасов, поняла? Поняла, я тебя спрашиваю?

Киваю.

– Света Нюктова звонила, – продолжает биологическая, – говорит, Катя второй день дома не ночует, на звонки не отвечает. Если ты знаешь, где она, – лучше скажи сейчас. Это тебе не шутки.

– Кера! – голос меркнет эхом в пропахшей смолой жаре.

– Кера! – нет ответа, только деревья перешептываются над головой.

– Кера, это мы! – нет ответа, нет ответа, нет ответа.

Мы ищем Керу уже два дня, и это – вечность, когда ищешь ту, что не оставляет ни следов, ни зацепок. Ту, что, кажется, и не хочет быть найденной. Совсем как папа, шепчет неприятный голос внутри.

Кера могла случайно уйти далеко, слишком далеко – и потеряться. Могла попасть в беду, упасть, сломать ногу. Могла наткнуться на дикого зверя – говорят, в глубине леса водятся волки и кабаны. Могла ослабеть без еды и потерять сознание. Могла…

– Может, у Керы есть мантия-невидимка? – Рик садится на пень, отпивает воду из бутылки, вытирает пот со лба. – Дай мне пять минут, сестренка, и пойдем дальше.

Опускаюсь на землю и прикрываю глаза. Я тоже устала, но сделать длинный привал нельзя. Ведь мы не единственные, кто ищет Керу.

Живяки собираются на поиски в лес тщательно, как на войну. Медленно прочесывают квадрат за квадратом, рубят ветки и кусты, втаптывают цветы в землю. Вчера, в первый день поисков, два волонтера сломали ноги – один за другим. Третий съел какую‐то ягоду и потерял сознание. По району уже ходят слухи про черную магию, лесных колдунов, лешего и прочую нечисть.

Говорят, лес защищается от чужаков.

Говорят, его потревожили, и теперь он будет мстить всем, кто осмелится зайти слишком далеко.

Говорят, лес – как собака, попробовавшая человеческую кровь, он опасен, надо с ним что‐то сделать, обезвредить, обез-зубить.

В районе часто пропадают люди, у нас – рекорд по Москве по количеству бесследно исчезнувших. Кера для живяков – всего лишь одна из многих, но ее ищут упорнее других и «будут искать, пока не найдут», – сказал Платон Орфеев вчера по телевизору.

Интересно, почему такое рвение? Неужели его ненаглядный сыночек действительно вбил себе в голову, что ему нужна Кера, именно она? У Руслана мало других игрушек?

Нет, не хочу думать об этом сейчас.

– Может, разделимся? – предлагаю вслух. Рик приподнимает бровь:

– Именно так начинается треш в фильмах ужасов.

– Подкидывай монетку, кого из нас монстр сожрет первым. – От привычных шуток становится спокойнее. – Но вообще, я серьезно. Поодиночке мы сможем обыскать бо́льшую территорию. Если мы не найдем Керу и опять придется уйти из леса ни с чем… – мой голос срывается.

– Эй, иди сюда, – Рик обнимает меня, и от привычного запаха сигарет и мятной жвачки становится спокойно, так спокойно, как не было уже несколько дней. – Окей, разделимся, если хочешь. Будем искать Керу, пока не найдем – а мы обязательно найдем ее первыми, обещаю. У меня чертовски хорошее предчувствие.

Рик уходит на юг, я – на север.

Деревья становятся всё выше и толще, вдвоем обхватить не выйдет, листва – всё гуще, ноги вязнут в изумрудном кружеве мха, вокруг пляшут тени, то коснутся плеча, то погладят по щеке, то лизнут руку прохладой. Скачут с ветки на ветку птицы, кричат тоскливо и нежно, что – все равно не поймешь. То тут, то там – мягкий шорох, осторожная звериная поступь, гляди не гляди – никого не увидишь.

«Нокия» давным-давно не ловит сигнал, и я думаю, что никогда не заходила одна так далеко. Какая‐то часть меня, испуганная, человеческая часть, твердит: не надо было разделяться, лучше уйти отсюда прямо сейчас. Эти места – неприрученные. Вдруг здесь не рады не только живякам, но и живым?

К черту испуганное и человеческое.

Шепчу лесу:

– Ты не тронешь, правда? Ты – мой, а я – твоя, – и внутри разливается ласковое тепло. Кажется, что это и есть ответ. Приглашение продолжать путь.

И я иду дальше.

Наконец что‐то вспыхивает призрачной белизной, взрывается серебристым хохотом – так смеется лесная нечисть из сказок и фейри из ирландских легенд. Миг – и что‐то – или кто‐то? – бросается прочь.

Кидаюсь следом, бегу, бегу, бегу. Что‐то-кто‐то останавливается, ставит подножку – и мы вместе падаем на поляну, горящую фиолетовым огнем неведомых мне цветов. Нас окутывает горячий и сладкий аромат лесного лета, такой густой и сильный, что ноет голова.

– Зачем было убегать, что за дурацкая игра?

Кера посмеивается:

– Хотела убедиться, что побежишь за мной. Куда я – туда и ты, да? – И гладит ласково по щеке, и вдруг я замечаю, что ее пальцы – в крови.

Кера еще больше похудела, под глазами – синяки. Она ходит босиком, где‐то оставила кеды, где – не помнит. Когда ела в последний раз – не помнит. Откуда кровь – отмалчивается. Ступни опухли, под слоем грязи – воспалившиеся царапины. Кера шутит: она – русалочка, обменяла хвост на ноги, и теперь каждый шаг – как по битым стеклам. Говорит, что ко всему можно привыкнуть – «ты сама видела: я же бегаю, боль – это ерунда».

Кера сегодня не похожа на русалочку – скорее, на привидение. Ее белое платье, даже изорванное, помятое и перепачканное грязью, нездешне прекрасно, как будто из позапрошлого века. Сразу вспоминается присказка бабки: «В таком или под венец, или в могилу».

– Откуда оно у тебя? Феи наколдовали? – нервно шучу. – Что ты вообще делала тут все эти дни?

– Дни? Да ладно, меня же не было максимум пару часов, – отвечает Кера так серьезно, что меня пробирает озноб.

Как можно пропасть и не заметить?

– Я не идиотка, Кер. Чем ты занимаешься последние недели? Побег в лес – часть какого‐нибудь зловещего плана? Снова хочешь разбудить живяков?

Кера хохочет, совсем как раньше:

– Почему зловещего? Не я злодейка в этой истории.

И начинает говорить быстро – так быстро, словно боится передумать, что уже почти месяц «экспериментирует» – что? – пытается втайне ото всех, особенно от «зануды Крысолова», найти альтернативный путь на ту сторону – «билет в один конец, если ты понимаешь, о чем я», – показывает порезы на ладонях – «не смотри так, я не Рик, просто подумала, может, если покормить лес кровью, проход откроется, но шалость не удалась», – взахлеб пересказывает недавно найденную в голубятне книжку про шаманизм – «слышала про камлание?» – и уверяет, что собирается «попробовать несколько шаманских техник», что вот-вот – и у нее все получится и мы уйдем на ту сторону, навсегда уйдем, без всякого «особого чая», и спасемся и от района, и от живяков, и от самих себя.

Добавляет:

– Позовем Рика с собой – обожаю его выбешивать. На той стороне будет скучно без этого маленького хобби.

Потом резко замолкает – выдыхается? – прикрывает глаза, устало, совсем по-стариковски горбится, и светлые волосы серебрятся, точно седые. На мгновение кажется, будто Кера одновременно и юная, и старая.

Трогаю ее лоб – горячий. Черт, да у нее температура!

Кера перехватывает мою руку, притягивает к себе, обжигает кожу жаром дыхания:

– Хочешь, открою тайну? Я скоро умру, – хохочет, а потом начинает читать нараспев, торжественно и жутко, как молитву, как только она умеет читать стихи: – «Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. „Смерть придет, у нее будут твои глаза“». Хочу, чтобы у моей смерти были твои глаза, – и снова смеется.

– Если ты останешься тут, точно умрешь, – заставляю Керу подняться. – От жара или обезвоживания.

– Нет! – она вырывается, подается назад, в ее глазах – что‐то затравленное, дикое. – Лучше сдохну тут! Не пойду в район, не пойду, не пойду…

– Тише-тише, – говорю как с маленькой, – мы в Гнездо, в наше Гнездо. Старик тебе поможет, понимаешь? Я ни за что не отведу тебя силой в район. Кто угодно, только не я.

К Гнезду Кера идет медленно, то и дело останавливается отдохнуть: сил у нее мало. Во время очередной остановки заявляет:

– Было бы правильно остаться тут навсегда. Ты, я и Рик. Втроем. Только втроем.

– Я не ослышалась? Ты, я и Рик? Ты правда упомянула Рика? Кажется, у кого‐то правда температура, – шутить у меня выходит сегодня так себе.

– Он тебе офигеть как предан, знаешь? По-собачьи, в хорошем смысле. – Кера глядит на меня каким‐то пугающе долгим взглядом: так обычно смотрят на прощание. Потом говорит: – Пообещай мне кое-что, Джен. Не принимай дружбу Рика как должное, иначе в конце концов его потеряешь. А ты не сможешь одна – ты из тех, кому нужна стая. Пообещай. Сейчас же.

Хочется сказать, что это бред. Что я не нуждаюсь в советах насчет дружбы с Риком. Что сейчас не то время и не то место, чтобы это обсуждать. Но Кера смотрит так торжественно и грустно, и мне становится страшно – все больше кажется, что я на поминках живой покойницы.

– Обещаю, – отвечаю серьезно. Кера светлеет лицом:

– Вот теперь можем идти куда захочешь.

Останавливаемся на берегу Смородинки – Кера хочет пить, а у меня вода кончилась еще утром.

– Шшшшшш, – тревожно шипит ветер.

– Шшшшшш, – лижет кожу шершавым от жары языком.

– Шшшшшш, – змеится река Смородинка у моих ног.

Оглядываюсь – кажется, ничего необычного, лес как лес, но мне не по себе. Что‐то не так, что‐то не так, что‐то не так – твердит голос в голове. Что‐то не так – переплавленный в слова звериный инстинкт, ощущение, что земля дрожит, из твердой становится мягкой и вязкой – не земля, а зыбучий песок, того и гляди провалишься.

Все происходит быстро – быстрее, чем я успеваю увести Керу.

– Сюда!

– Нашлась!

– Быстрее!

Живяки окружают нас, живяки радуются, живяки дают друг другу пять, поздравляют, гордятся, думают, что только что нас спасли, живяки привычно соединяются в Существо. Вперед выходит Руслан в спортивном костюме расцветки милитари, на ногах – охотничьи сапоги. Он давным-давно оправился после наказания в Пьяном дворе. Стал самим собой. Частью Существа.

Протягивает Кере термос, как в фильмах про спасателей. Та зло смеется:

– Там что, яд? Или суп из мертвых голубей?

В голубых глазах Руслана – равнодушная пустота. И все же он пошел в лес – ради Керы. И привел сюда Существо. Кажется, еще никогда живяки не заходили так далеко.

– Я же сказала не таскаться за мной, – говорит Кера.

– А я сказал, что ты плохо кончишь, – замечает Руслан, и Существо вторит ему:

– Хорош выделываться.

Усмехается:

– Думаешь, другой, кроме Орфеева, стал бы ради тебя так из кожи вон лезть, а?

Добавляет снисходительно:

– Хватит ломаться, Нюктова. Пей чай, мы проводим до дома.

Кера смеется:

– Да ну? Вот это благородство. Только вот одна проблема – у меня уже есть провожатые, – берет меня за руку.

Мы уходим прочь, не оглядываясь.

Квартира тети Светы холодно сверкает золотом икон, смотрит на нас десятками акриловых глаз, пахнет валерьянкой и ладаном.

– Катенька!

Кера уворачивается от объятий биологической:

– Сколько можно повторять? Я не Катя.

– Ну что же ты, Катенька! Да если бы не мои молитвы, Катенька, ты бы не нашлась!

– Ну да, конечно, все благодаря твоим молитвам, как же, – хмыкает Кера и идет на кухню, оставляет на ослепительно чистом паркете темные следы – ноги перепачканы землей по щиколотки, – открывает холодильник, достает сыр и ест прямо так, стоя, откусывает кусок за куском и проглатывает, кажется, даже не жуя.

Тетя Света переводит взгляд на меня:

– Мне бы с дочкой наедине поговорить, сама понимаешь, Женечка, дела семейные.

– Говори так, не стесняйся, – усмехается Кера.

Тетя Света откашливается:

– Катенька, я тут посоветовалась с Федором Павловичем. И он сказал… словом, тебе было бы полезно отдохнуть, в себя прийти, ну, знаешь, под присмотром специалистов, и я…

– Собралась сдать меня в Страну чудес, да? Думаешь, я больная? – Кера швыряет сыр в холодильник, смотрит так, что даже мне становится не по себе.

Тетя Света начинает мямлить, твердит, что так будет лучше, что «наша клиника одна из самых передовых, да-да, Федор Павлович подтвердил», что иначе никак, что она уже дала свое согласие – имеет право как официальный опекун, – что все так волнуются «за Катеньку», даже «Русланчик Орфеев приходил, такой хороший мальчик, цветы принес» – и правда, на столе желтеет букет роз, как я его сразу не заметила, – «переживает ужасно» и…

– Можно вас на два слова, теть Свет? – вежливо улыбаюсь.

Тетя Света часто моргает:

– Конечно, Женечка.

Идем в гостиную. Лихорадочно соображаю, что сказать, – я хотела просто дать Кере выдохнуть, отвлечь внимание ее биологической. Тетя Света смотрит на меня в упор:

– Что ты хотела?

Придется импровизировать:

– Понимаете, дворовые…

Звон, грохот, щелчок захлопнувшейся двери. Кидаемся на кухню. На полу льдисто мерцают осколки разбитой вазы, вокруг – сломанные цветы. Керы нет.

Черт!

У подъезда Керы нет. Куда она могла пойти? В лес? Вряд ли: в Околесье полно живяков, отдыхают после поисков, мимо них тяжело проскользнуть незамеченной. Тогда куда?

Набираю Рику – телефон абонента вне зоны доступа. Наверное, все еще в лесу. Ладно, обойдемся без него. Думай, Джен, думай! Нельзя упустить Керу второй раз, особенно в таком состоянии.

Решаю осмотреть район. Дом Керы – Пьяный двор – Скворечник – Околесье – ее тут нет, точно нет? – Скворечник – и тут нет? – Пьяный двор – школа – кафе – Страна чудес – кафе – школа – Пьяный двор – дом Керы – черт, да где же она?

Останавливаюсь. В боку колет так, как будто кто‐то тыкает в меня иголкой, дыхание сбилось. Надо дать себе хотя бы минуту, чтобы отдышаться. В закатном свете одинаковые бетонные дома, асфальтовые дорожки и хилые районные деревья – все венозно-багровое.

Снова набираю Рику, снова абонент вне зоны доступа. Черт, братишка! Надеюсь, не придется искать еще и тебя.

– Что ты творишь?! – кричат испуганно чьи‐то голоса (где это?).

– Слезай, не будь дурой! – уговаривают (кажется, в Пьяном дворе).

– Катенька, не надо! – точно в Пьяном дворе.

Бросаюсь туда и сразу вижу Керу.

Стоит на лавке, глаза черные от страха, в дрожащей руке бутылка, вокруг – плотное кольцо людей, вокруг – Существо. Пытаюсь пробиться, расталкиваю тела Существа локтями, прошу пропустить – тщетно.

Кера тяжело дышит, Кера – как зверь, загнанный собаками, Кера хохочет чужим, надломленным голосом, Кера открывает бутылку и обливает себя из нее – что это, что за запах?

– Бензин, – шепчет Существо, как будто прочитав мои мысли.

– Не ной, ма, хватит строить из себя мученицу, – громко говорит Кера. – Пообещай, что никуда меня не повезешь. Никаких больниц – и я буду пай-девочкой. Считаю до трех.

В руке Керы сверкает металлом зажигалка.

– Раз!

Черт! Да пропустите же меня!

– Два.

Пропустите!

– Нет! Пожалуйста, не надо! – наконец протискиваюсь через толпу, смотрю на Керу снизу вверх.

Надо сказать что‐то еще, надо найти правильные слова, надо уговорить остановиться, но в голове пусто, и я повторяю глупо и беспомощно: «Не надо, я прошу тебя, ну пожалуйста».

– Выхода все равно нет, – отрезает Кера. – Мы в полной заднице. – Щелкает зажигалкой. – Три.

Ничего не происходит. Руки Керы трясутся все сильнее. Щелкает колесиком еще, еще и еще – снова ничего. Вдруг на Керу набрасывается черная тень, сбивает с ног, валит на землю, выбивает зажигалку из рук.

– Нет! – кидаюсь на помощь, но Существо хватает меня за руки и плечи, держит крепко, шипит: «Не лезь», – оттаскивает прочь. Пытаюсь вырваться, кричу, глаза слезятся – и все сливается в одно багрово-черное месиво.

Как жаль, что тут нет Рика, что я одна, совсем одна, что у меня нет десятка рук, ног и зубов и я не могу выгрызть себе проход сквозь горячую черноту чужих тел, пробиться к Кере, взять ее за руку и сбежать в лес навсегда!

Раздается звук двигателя – кажется, кто‐то заводит машину, – Существо ослабляет хватку и наконец отпускает. Вижу, как сопротивляющуюся Керу сажают в черный джип, салон проглатывает ее – и дверь захлопывается.

Нет!

Машина трогается, и вдруг кажется, что не было изматывающих трехдневных поисков, что я совсем не устала, что смогу догнать джип, смогу, конечно же смогу – нельзя позволить увезти Керу.

Кидаюсь за машиной. Давай, Джен, быстрее, еще быстрее, еще, еще!

Нога цепляется за что‐то – и тотчас дорога накреняется, переворачивается и, вместе с Керой и джипом, обрушивается в небо. Все меркнет на мгновение. Когда я снова открываю глаза, машина исчезает за поворотом.

Смотрю вслед джипу и думаю о Кере. Только о Кере.

Если бы я могла связаться с тобой – помнишь, мы мечтали в детстве быть телепатками? – если бы могла взять тебя за руку, обнять, прижать к себе. Все будет хорошо. Так неправдоподобно хорошо, что мы будем иногда щипать себя за руку и говорить: это точно наяву, разве бывает так – наяву?

Только вернись. Пожалуйста.