Щелк – вспыхивает пламя зажигалки, делает больно глазам. Огонь так странно освещает Рика, что синяки на коже кажутся черными, точно ночь съела половину его лица.

– Ты как? – хрипит он.

Хочу снова стать собой. Или хотя бы сделать вид, что я – все еще я. Вскинуть голову, показать, что держусь молодцом, что я выше страха и унижения, всего этого долбаного района. Что мне плевать.

Но не могу выдавить ни слова.

– Минутка героизма закончилась уныло, – Рик помогает Джен подняться и сплевывает черную кровь, спокойно и буднично.

Вдруг все меркнет. И Джен, и Рик, и пламя зажигалки. Снова вижу Существо, чувствую горячий запах его тел, слышу, как оно говорит десятком голосов. Желудок сводит спазмом, меня рвет – но облегчения не наступает. Я никогда не чувствовала себя виноватой, никогда в жизни. Кажется, что вся вина, которая была мне отмерена, прямо сейчас разлилась внутри ядовитой горечью.

Это я решила пойти к Существу. Повела Рика и Джен за собой. Подвела их и себя. С чего я вообще взяла, что лес правда хочет от нас борьбы? Разбудить живяков – это же бред, что‐то из глупой подростковой антиутопии. Надо было послушать Лису. Вырвать лес из сердца, тихо жить в районе, не высовываться и не лезть никуда. Но я не знаю как. Как, мать вашу, жить тут? Лисе удалось, а мне – навряд ли.

Земля плывет под ногами – чувство, что вот-вот провалюсь в зачарованную кроличью нору, прямиком в Страну чудес.

Кто‐то касается моей руки, зовет по имени, но я закрываю голову руками, кричу:

– Оставьте меня в покое!

Опять щелкает зажигалка, и я вижу Джен. Красные волосы сбились в один чудовищный колтун, окрашенный ржавыми всполохами крови.

– Что болит? Посмотри на меня, ну же! – Рик заглядывает в глаза.

– Хватит, не веди себя так, как будто все ок, не смей! – вскакиваю. Кажется, я вся – оголенный электрический кабель, не трогай – убьет на месте.

– Эй! Все в порядке, ни о чем не думай. Считай вдохи и выдохи, сосредоточься на дыхании, хорошо? – Рик говорит со мной мягко, как с ребенком. – Сейчас очень важно успокоиться, поверь…

Долбаный односмертничек и его вечные «успокойся». Неужели он не понимает?

– Успокаиваться нельзя, никому из нас нельзя! До вас что, не доходит?! – перевожу взгляд на Джен, потом на Рика и снова на Джен. – Нельзя так жить! В этом чертовом районе нельзя жить! Тут у всех врожденный брак, рано или поздно – хоп, и вырубается сердце, и человек едет головой! Тут в каждом сидит по живяку, в каждом!

– С чего ты взяла, что… – начинает Рик, но я не хочу слушать. Я знаю, что он скажет, вернее, не знаю точно что, но знаю как. Рик попробует быть рациональным, успокоить и снизить градус драмы (его любимые словечки), но я не хочу, мать вашу, этот градус снижать.

– Посмотрите на нас. Мы – часть одного большого несчастья. Мы – такие же, как дворовые, просто нам не повезло быть при этом живыми. Но вы двое, – показываю на Рика и Джен, – уже смирились с этой жизнью, да? Просто живете себе и ждете, не случится ли чудо, не заберет ли нас лес, не спасет ли он нас. У меня плохие новости: нет, не спасет. Никто нас не спасет, кроме нас самих. А мы… – всхлипываю, – а мы просто глупые дети.

– Дети? Мы? – слышу смешок Рика.

Джен делает шаг навстречу, поднимает руки, будто сдается, умоляет:

– Пожалуйста, не надо, давай вернемся в Гнездо, умоемся, придем в себя…

Хочется влезть к ней в голову, заставить понять, о чем я говорю.

– Если вы думаете, что в нас самих нет живяков, то вы идиоты! Нельзя жить в Зомбиленде и оставаться живым до конца своих дней!

Я никогда не плакала. Раньше мне казалось, что я просто не умею этого делать. Но теперь слезы льются и льются, обжигают горячей влагой щеки. Я жалкая. Я теперь – жалкая. Долбаная слабачка. Простая смертная, вообразившая себя не бог весть кем.

Не хочу, чтобы Джен и Рик видели меня такой.

– Мне надо… Словом, увидимся, – отступаю в темноту и растворяюсь в ней.

Третий день делаю вид, что не вижу звонки и сообщения. Избегаю и Джен, и Рика. Не отвечаю на стук в дверь и прошу биологическую – вот уж не думала, что она будет моей союзницей, – врать, что меня нет.

Есть не хочется, вставать с кровати – тоже. Хочется смотреть в потолок и ни о чем не думать. Но получается плохо. Биологическая ходит вокруг, не понимает, что со мной.

Ты совсем не кушаешь, Катенька! Ты такая бледная, Катенька! У тебя снова болит голова, Катенька? У собачки боли, у кошечки боли, у всего мира боли, а у Катеньки моей не боли, не боли, не боли! Как это ты «не Катенька»? Злишься из-за каждого пустяка, Катенька, что ни скажи – все не так! Что происходит, Катенька?

Кажется, я знаю, как становятся живяками. Просто живые перестают чувствовать боль – и чувствовать вообще, – а потом тело превращается в бесчувственный бетон, плоть от плоти района.

Вот в чем дело. Нельзя привыкать к ненормальному. Даже если мир вокруг сошел с ума, даже если для него это норма – и особенно если для него это норма, – важно кричать, что это не так. Но как не привыкнуть, когда вокруг каждый день одно и то же?

Сосед снизу полгода назад – бум-бум-бум, стук-стук-стук, жену колотил, колотил, колотил и в гроб вколотил – теперь тишина, теперь пустота, теперь в голове без конца бум-бум-бум, стук-стук-стук.

Зачем ты вспомнила про соседа, Катенька? Это не нашего ума дело, кушай супчик лучше, не сидеть же нам теперь голодными! Не думай об этом дурацком соседе, Катенька! У нас‐то все хорошо, да, Катенька?

тону тону тону

Соседка сверху каждый день, каждый день, каждый день – аааааа, аааааа, аааааа, плачет, плачет, плачет, соседку бьет сын, когда‐то она его – а теперь он ее, ее, ее. Другая соседка, с девятого, вышла в окно с тремя детьми, написала в предсмертной записке «От отчаяния».

Ну что ты заладила, Катенька, все о плохом да о плохом! Нужно мыслить позитивнее, Катенька! Нужно не пускать в себя негатив, Катенька! Здоровее будешь, Катенька! Всем не поможешь, Катенька, всех не спасешь, всех не утешишь! Пусть сами разбираются, Катенька, наше дело – сторона!

тону

дышать

ды – вдох

ша – выдох

Святая простота – святая пустота, так биологическую называла бабка Меланья. Она сюда из деревни ехать не хотела, говорила, боюсь помереть среди камней и бетона, говорила, людей в районе нет, у всех до одного – сердца не сердца, а насосы для крови, все до одного тут – нежить, нежить, не-жи-

не-жить – остановка

конечная

просьба выйти из вагонов

куда глаза глядят

Бабушку‐то зачем вспомнила, Катенька? Она же сумасшедшая была, так все близко к сердцу принимала, вот и извела себя, Катенька! Отмучилась – и бог с ней, Катенька! Вот будет родительский день, сходим к ней на могилку, тогда и вспомним как положено, Катенька! А сейчас зачем себе голову забивать, Катенька?

Шептались, что бабка Меланья – ведьма (в 90 лет – ни одной седой волосинки!), заговаривала воду, оборачивалась кошкой, собакой, волком, то курицу у деревенских утащит, то щенка, цоп, хрум, щелк – только кровь дымится на голубом снегу. Биологическая плакала, плакала и наплакала ее переезд к нам, а бабка Меланья ушла в первый же день в лес – и поминай как звали, цоп, хрум, щелк…

сжечь сжечь сжечь

раз нельзя спасти

район надо сжечь

Вы, подростки, все такие, Катенька! Плачете из-за любого пустяка, страдаете чисто чтобы пострадать! Не обижайся, Катенька, просто вы еще не полноценные человечки, вы только формируетесь в людей! Вот станете взрослыми, сердечко‐то и успокоится, кровушка‐то и остынет, Катенька!

У соседей играет Летов, «пластмассовый мир победил», да, победил, еще как победил, и глупо было рассчитывать на обратное. Бабка права, бежать отсюда, бежать, бежать, бежать, пока не добрались до меня, не превратили в живяка, ничего, ничего, ничего хуже, живяки мертвее любого мертвяка бум-бум-бум, стук-стук-стук, аааааа, аааааа, аааааа…

сжечь район любой ценой

сжечь район

сжечь

Господи ты боже мой, до какой истерики ты себя довела, Катенька, смотреть страшно! Ох уж этот пубертат! Давай успокоительные дам, Катенька? Ты куда, Катенька? Как «прогуляться», поздно же, Катенька! Не уходи, Катенька! Не пущу, Катенька! Катенькааааааааааааааа!

горите вы все

гори оно всё

всё

– Стой! Пожалуйста!

В сырой – могильной – темноте подъезда сразу разглядеть, кто схватил за руку, не выходит.

– Рик?

Нет, не Рик, Орфеев. Смешно от самой себя. Как я умудрилась их перепутать?

– Что тебе надо? – шиплю.

Орфеев молчит, дышит тяжело, будто не шел ко мне, а бежал. Глаза привыкают к полумраку, и я могу разглядеть его. Может, дело в сером свете мигающей лампочки, или меня подводят глаза, но Орфеев выглядит странно. Будто это он – и одновременно нет.

– Что тебе надо? – повторяю с расстановкой.

– Спасибо. За то, что вы сделали во дворе, – голос у Орфеева тоже сегодня чужой.

– Мы сделали это не ради тебя, – отрезаю.

А ради идиотского эксперимента, который всех нас завел в тупик, меня – прежде всего.

– Понятно, да, не ради меня, – Орфеев опускает голову. – Вот только не надо больше лезть к нам, пожалеете, – звучит не как угроза, а скорее как совет, робкий, почти жалкий. Не орфеевский. Видно, Существо крепко приложило Руслана головой. Или у него есть брат-близнец. Живой брат-близнец. В другой день меня бы это заинтересовало, но сегодня не до Руслана.

Выхожу из подъезда в жарко пахнущие летом сумерки. Руслан увязывается за мной. Идет молча, как тень, до самого леса, но зайти туда не дает, снова хватает за руку:

– Ты же не пойдешь туда? Не надо. Это плохо кончится.

Смеюсь, смеюсь и не могу остановиться. «Это плохо кончится» – надо же, вот это предсказание! Отсмеявшись, смотрю на Орфеева и неожиданно для себя спрашиваю:

– За что тебя побило Существо?

– Существо? – не понимает он. – Ты про дворовых?

– Про кого же еще.

– Это сложно, – отмахивается. – Наши дела. Обычные.

Говорит спокойно, совсем как Рик. Они оба привыкли. К двору, к Существу, к правилам игры. Внутри снова разгорается что‐то, разливается тяжелой духотой, не дает дышать. Бежать, бежать, бежать, прочь от района, прочь, прочь, в лес! Упасть на колени, умолять забрать меня, любой ценой забрать, потому что я так больше не могу!

– Нюктова! Нет! – Орфеев пытается меня остановить, но я вырываюсь и ныряю в густые хвойные сумерки.

Бежать, бежать, бежать, исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть…