– Посмотри, что ты сделала со мной, – волосы Керы аквариумно пахнут рекой, руки темнеют гематомами, лицо – в ссадинах.

Бежать – некуда, спасаться – негде: мы стоим на мосту, а по обе стороны Смородинки – огонь. Обнимает стонущие деревья, лижет окровавленным языком черное небо, трещит, хрустит, растекается скрежетом и ревом по умирающему лесу, огонь – везде, куда ни посмотри.

Глаза Керы горят все ярче и ярче – не глаза, а изумрудное сияние вечных льдов за Полярным кругом. Она касается холодными пальцами моей щеки – так гладят курицу, прежде чем свернуть ей шею, так ласкают котят, которых собрались топить, – и вдруг исчезает.

Огонь трещит, рычит и стонет, разгрызает обуглившиеся деревья, дышит гриппозным жаром в лицо, а по реке плывет белое пятно, оно подплывает все ближе и ближе, и становится ясно, что никакое это не пятно – а бледное тело.

– Рик! Рик!

Тело безмятежно. Оно как будто забыло, что было Риком. Тело начинает медленно тонуть, и в конце концов река проглатывает его целиком. Смородинка рубиново переливается в отсветах пожара, и, даже проснувшись, я чувствую запах гари.

Bang bang, he shot me down

Bang bang, I hit the ground 27

В наушниках – Nancy Sinatra, на часах – за полночь, от многодневного недосыпа тошнит, тошнит, тошнит. Открываю ВК. На странице Орфеева – черно-белая фотография, Катя на ней – просто Катя. С застывшей кукольной улыбкой – и без мурашечно зеленых глаз. Катя, которую на улице я бы ни за что не узнала. Под фото – три эмоджи «разбитое сердце», песня «Дыхание» «Наутилуса Помпилиуса».

Перехожу в паблик памяти Кати. Там – репост петиции тети Светы. Стоп.

Что?! Какой петиции?

Bang bang, that awful sound

Bang bang, my baby shot me down 28

«Лес опасен для наших детей», «лес надо вырубить подчистую», «лес надо превратить в безопасный парк», лес надо о-без-зубить, о-без-душить, лес надо убить, убить, убить. 502 подписи «за» – всего за три с половиной часа с момента публикации. Среди них биологический Рика, моя биологическая, отец Орфеева, сам Орфеев.

Стучит, стучит, стучит, сердце стучит так громко, кажется, вот-вот – и взорвется от тревоги. Надо сказать Рику. Надо срочно ему сказать.

Now he’s gone, I don’t know why

And till this day, sometimes I cry 29

Пять эсэмэс, три звонка – нет ответа, два сообщения в ВК – нет ответа.

Пишу Рику еще раз.

SMS абоненту Darkness, my old friend

Умер или притворяешься?

Нет ответа, нет ответа, нет ответа.

He didn’t even say goodbye

He didn’t take the time to lie 30

Мерзну всю дорогу до девятиэтажки Рика. Окна нужной квартиры на первом этаже темны. Все, кроме одного. Красные шторы в комнате Рика задернуты, светятся изнутри алым – горит ночник? – багровое сияние растекается по свежему снегу. Подтягиваюсь, стучу по стеклу – три раза и потом еще два, наш условный знак, нечто вроде «эй, привет, к тебе можно?». Снова – нет ответа.

Влезть в окно – не вариант, это у нас в доме красть нечего и решеток на окнах нет. Проскальзываю в подъезд – давным-давно знаю код от двери – и иду к квартире Рика. Знаю, тетя Айгуль не любит дверные звонки – боится их, – но выхода у меня нет.

Bang bang, he shot me down

Bang bang, I hit the ground

Звонить не приходится: дверь не заперта. Внутри – тишина. Проскальзываю в квартиру, иду в комнату Рика. Сначала кажется, что все как всегда. Что Рик просто сидит на полу, а красное на руках – отсвет от ткани штор. А потом я чувствую его. Еле слышный, но явный. Влажный металлический запах. Запах крови.

Bang bang, that awful sound

Bang bang, my baby shot me down

Не паниковать, не паниковать, не смей паниковать! Эмоции и слезы – потом.

Давай, Джен. Думай.

Заставляю себя осмотреть Рика. Крови много, но порезы как будто неглубокие – значит, он ничего не хотел с собой сделать, на самом деле не хотел, это раз. И два – я смогу помочь Рику сама, никакой скорой. Селфхарм – прямой путь в Страну чудес, а оттуда не возвращаются.

Вернее, возвращаются – но не собой.

Надо действовать четко и спокойно, словно для паники правда нет причин, а находить лучшего друга в крови – самая будничная вещь на свете.

Помочь встать, уложить на кровать – да-да, тебе не нужна помощь, ясно, ты же героический герой, – обработать перекисью, забинтовать – где тут бинты, где в этом доме бинты, а? – боже мой, сколько порезов, один, два, три, четыре… Прекрати, хватит считать, это делу не поможет – аккуратно перевязать – пробраться на кухню – отлично: биологического нет, тетя Айгуль спит, – найти заварку – не обращать внимания на дрожь в пальцах, не обращать, не обращать – сделать чай, горячий, крепкий, сладкий – какая разница, что ты такой не любишь, сейчас не до «люблю – не люблю», тебе нужна глюкоза, ты еле говоришь, так что заткнись и пей, братишка. Выключить свет, лечь рядом, закрыть глаза, вдохнуть знакомый запах, почувствовать себя дома.

«Нокия» вибрирует. Снова. Снова начинается.

Уведомления – Одно новое сообщение – Открыть

SMS от абонента Dancing Queen

после всего что сделали

вы не жильцы

Стереть сообщение – Выключить телефон

Чувствую температурный жар тела Рика – и тепло его щеки на плече. Слышу, как выравнивается его дыхание, как ровно бьется его сердце, и кажется, будто оно синхронизировалось с моим, будто оно у нас – одно на двоих, и от этой мысли становится хорошо, так хорошо, как будто это чувство – самое правильное в моей жизни, и вернее и чище уже ничего не будет.

В сером утреннем свете Рик бледный и потусторонний – скорее призрак, чем человек. Кажется, проведи рукой – и пальцы свободно пройдут через плотную дымку, только внешне похожую на живую плоть.

Сидим на скамейке в Околесье. Над нашими головами бугрится серой тяжестью небо, слоится уродливо облаками. Ждем – кого, сами пока не знаем.

Это была идея Рика: написать на телефон Керы и предложить встретиться тому или той, кто присылает мне SMS от ее лица. Сообщение было доставлено и осталось без ответа, но мы все равно пришли к назначенному времени в Околесье. На всякий случай.

– Может, обсудим вчерашнее? Я никогда еще не видела, чтобы ты так себя… ну, знаешь, чтобы ты настолько… – запинаюсь, пытаюсь подобрать слова, но Рик отрезает:

– Фан-факт обо мне, сестренка: терпеть не могу психологов.

Не обращаю внимания на резкость:

– Не надо было приходить. Лучше бы ты отлежался.

Рик не отвечает. Если бы я могла – как раньше, в детстве, – пробиться сквозь броню из шуток, самоиронии и прочего дерьма, то сказала бы: нам нужно обсудить все, что с тобой происходит, братишка, всерьез обсудить. Ты сейчас важнее Керы, странных SMS и всех шутников планеты, решивших нас запугать, – и я всегда рядом, если нужно. Но я молчу – и ты молчишь, так зло и сосредоточенно, что наше молчание колет электричеством, не трогай – убьет.

Напротив на качелях сидят мальчик и девочка лет двенадцати. Их отражения темнеют в смятой ветром грязной луже растаявшего ночного снега, растекаются двумя черными кляксами. Дети шепчутся, переглядываются, пересказывают друг другу слухи.

Околесье вязнет в коматозной тишине, шепчи не шепчи – мы все равно услышим.

Говорят, по району и лесу бродит «призрак мертвой школьницы – той, что нашли в реке».

Говорят, в венах у нее – черная речная вода, и сердце – не сердце, а кусок льда.

Говорят, призрак не успокоится, пока не найдет убийцу, пока не отомстит, пока не отправит его прямиком в ад (почему‐то «его», а не «ее», почему‐то всегда «его»).

Ада не существует, уверенно говорит мальчик. Куда же тогда попадают убийцы после смерти, возражает девочка.

И правда, куда, а, вселенная?

Куда?

Мальчик и девочка смеются – будто им не страшны ни серый волк, ни призраки, ни ад, пока они вместе. Мальчик и девочка уходят – и мы остаемся одни.

– Наш таинственный незнакомец сильно опаздывает. – Рик делает скучающее лицо и закуривает.

– Или не придет совсем, – хмыкаю в ответ.

– Или он стоит у вас за спинами и фигеет от бесконечных понтов, – раздается рядом голос. Знакомый голос.

Надо было догадаться с самого начала, кто посылал гребаные SMS. Медленно поворачиваюсь и выдаю самую ядовитую из своих улыбок:

– У тебя есть пять минут, чтобы объяснить цирк с сообщениями. Время пошло.

– Остынь, жар-птица, не горячись. Пяти секунд хватит.

Руслан возвышается над нами – не человек, а железобетонный блок, плоть от плоти стен района. Руслан как будто прибавил в росте и весе за пару дней, что мы не виделись. Улыбается лукаво, почти радостно, так, как будто знает какой‐то секрет и ему не терпится им поделиться.

– Вы, нефоры недобитые, убили одну из нас. И вам за это отвечать.

Становится холодно, так холодно, как будто мышцы сковало льдом, и теперь дергайся не дергайся, даже мизинцем не пошевелить. Руслан не сводит с меня глаз, и в его взгляде чудится какое‐то мрачное торжество. Руслан не спрашивает, не уточняет, не сомневается – он уже всё знает. Знает, знает, черт возьми!

Берцы и свежевыбритая голова Руслана посверкивают в тусклом свете остывающего солнца.

– Где забыл обрез, Багров? – спрашивает Рик. Руслан не реагирует:

– Я не собираюсь вас трогать. Обещал Кэт этого не делать. Давайте по-хорошему: ноги в руки и к ментам катать чистосердечное.

– А взамен что? Поцелуй в лобик? – Рик расправляет плечи и вздергивает подбородок, Рик тщетно пытается быть прежним Мне-На-Все-И-На-Всех-Наплевать Риком – но сегодня выходит плохо, слишком плохо.

Руслан меняется в лице, хватает Рика за руку, с силой сжимает ее и заламывает, Руслан, конечно, ничего не знает про порезы, не знает, что на самом деле делает куда больнее, чем рассчитывает, – но наслаждается эффектом и победно улыбается.

– Как быстро ты сдался, супергерой. А как же обещание нас не трогать? – хрипит Рик. С каждой секундой он все бледнее.

– Отпустил его, сейчас же. – Бросаюсь на Руслана, но тот умудряется оттолкнуть меня локтем.

– Не лезь в разборки пацанов, поняла?

Боль в солнечном сплетении, рой черных точек перед глазами.

– Повторяю для особо тупых: вперед, пишите чистосердечное. А то вам наступит конкретный пипец, поняли? Как‐нибудь мы с пацанами сгоняем на охоту в лес через дорогу – и случайно примем вас двоих за птичек. Вы же все время в лес таскаетесь, чмошники, – думаете, мы не знаем?

Каждое слово отдается во мне эхом, и внутри, где‐то в сокровенной темноте грудной клетки, разрастается злость, колет ядовитыми шипами.

– Кажется, ты забыл упомянуть одну маленькую деталь, – говорю ледяным голосом, как будто не своим, – пока твою Кэт не начали пичкать тоннами таблеток, она терпеть тебя не могла, и твоих дворовых быдлодрузей тоже. – Говорить «Кэт» вместо «Кера» тяжело, но я заставляю себя. Не хочу произносить ее лесное имя при ком‐то вроде Орфеева. – Не удивительно: в такого, как ты, влюбиться можно, только обдолбавшись.

Голубые глаза Руслана темнеют, лицо искажается – не лицо, а маска злобного языческого божества. Все происходит быстро, слишком быстро, чтобы я успела испугаться. Руслан отпускает Рика, отталкивает его, тот падает, хватается за руку и морщится от боли.

Удар, вскрик – мой вскрик, – немеющая губа, металлический привкус во рту, кровь, стучащая в висках. По венам растекается жидкий огонь, еще чуть-чуть – и он вырвется, спалит всё и всех вокруг, обратит в пепел и прах.

Другой мне не больно, не страшно, другой мне все равно. Другая я полна силы, неестественной, жуткой, другая я бьет, бьет, царапает, опять бьет, другая я хохочет – и нападает снова и снова. Руслан тяжело дышит, кричит: «Шизичка!» – пытается отбиваться – но тщетно, на этот раз всё тщетно. Что может жалкое человеческое против дикого лесного? И чем страшнее Руслану, тем веселее другой мне, тем радостнее, тем…

– Нет! Не надо, потом пожалеешь! – Рик кидается на меня сзади и оттаскивает от Руслана. Наваждение проходит, я – снова я, только я, всего лишь я.

Едва-едва зажившие костяшки пальцев саднят и ноют, мои пальцы – опять в крови.

– Эй, все хорошо, ладно? Посмотри на меня! – Рик заставляет взглянуть ему в глаза.

Руслан между тем приходит в себя. Медленно поднимается с земли, сплевывает – разбитые губы влажно блестят, – промаргивается и трясет головой. Будто пытается проснуться. Кажется, он в шоке, что его побила девчонка. Я и сама в это верю с трудом.

Хватаю Рика за руку:

– Быстро! – и мы бросаемся прочь, ныряем – через дорогу на красный – прямиком в лес, растворяемся в спасительной черноте. Бежим и не останавливаемся, пока не оказываемся в Гнезде.

Крысолов выдыхает вишневый дым, смотрит на нас – запыхавшихся и вымотанных – и усмехается:

– Не ждал вас сегодня, ребятки. Ну что, хотите попытать счастья на этот раз и попробовать перейти? Уверены?

– Да, – отвечаем мы хором.

Холодно

Холодно

Холодно

Никогда еще тут

не было так

Без-жизненно

Без-радостно

Бес-цветно

Голые остовы

обуглившихся деревьев

Мертвая трава

Снег

перемешан

с пеплом

Туман

Грязной ватой

Лежит плотно

придавливает

брюхом

пропахшим

гарью

Никого

совсем никого

или нет?

Бледная женщина

с зелеными глазами

появляется

из ниоткуда

бледная женщина

с зелеными глазами

идет на нас

«Вам больше тут не рады»

«Вас больше тут не ждут»

«В прошлый раз не поняли?»

Бледная женщина пахнет

пеплом

снегом

смертью

настоящей

смертью

бежим

спотыкаемся

падаем

снова бежим

куда глаза глядят

куда ноги несут

спасемся

или нет?

Впереди Гнездо

пусть и поту-

стороннее

но все равно

убежище

Там бледной женщине

чем бы она ни была

кем бы она ни была

нас не достать

Подходим ближе

и не верим

своим глазам

наяву это

или нет?

Гнездо

не-жилое

не-живое

не-наше

как будто

не-Гнездо

голубятня в руинах

голуби мертвы

все до одного

Бледная женщина

приближается

бледная женщина

не говорит

а грохочет грозой

«Уходите, если сможете»

«Уходите и никогда

никогда

никогда

не возвращайтесь»

Бледная женщина

открывает рот

и птицы

десятки

сотни птиц

вылетают из ее рта

как будто

рот не рот

а пещера

все черным-черно

все крылым-крыло

темнота каркает

темнота ухает

темнота щелкает

темнота смыкается

птичьими крыльями

ни леса

ни меня

ни нас

ничего

нет

Кажется, будто меня выпили – всю, до последней капли: тело полое, и внутри – пустота. Кажется, я не встану – никогда не встану. Представляю себя рыбой, выброшенной на берег. Или потухшим костром.

Стон, крик, вой, снова стон. Что это, где это, кто это? Страх придает сил, заставляет подняться – но ноги дрожат, подгибаются, ноги подводят. Падаю в корни дуба, меня рвет – сначала завтраком, потом водой, потом воздухом, рвет до полуобморока, и все звуки гаснут – на минуту, на пять, на десять? На полчаса? Не знаю. Не чувствую времени.

Щелк – снова прихожу в себя. Сижу, прислонившись к стволу дуба. Как я села? Не помню.

– Рик! – хриплю в пыльный сумрак голубятни. Ответа нет.

Снаружи кто‐то снова стонет и плачет, все громче и громче.

Вставай, Джен, давай, черт возьми! Держусь за стенки, иду шаг за шагом – медленно, шатаясь, но иду. У костра – Рик, растерянный и дрожащий, рядом – Крысолов. Старик воет, катается в агонии по земле, а потом вдруг замолкает, обнимает сам себя, скрючивается, будто уменьшается в размерах, и кажется, это не человек, а трясущийся скелет без единого грамма жира и мяса. По его подбородку течет кровь.

Мне хочется ударить себя, влепить самой себе пощечину, чтобы наконец проснуться. Вот бы все это оказалось идиотским сном.

– Что с ним?

– Не знаю, я не умею оказывать первую помощь полумертвецам, – голос Рика срывается, он сам серее снега на той стороне. Под глазами синяки, кожа на лице обтягивает скулы так, что того и гляди порвется.

– Надо отвести его в голубятню. Уложить, – хриплю. Рик кивает.

Поднимаем старика под руки. Дыхание перехватывает от тяжести чужого тела. Идем долго, так долго, что, кажется, не дойдем никогда. Крысолова рвет кровью через шаг – и меня ведет от металлического запаха. Старика наказывают, как в прошлый раз. Но за что? За то, что он нас перевел? Почему та сторона не принимает меня и Рика?

Наконец голубятня. Кладем старика на кровать.

– Дочка, дочка! Настенька! – Крысолов тянет ко мне трясущиеся руки, хватает мокрыми от холодного пота ладонями, тянет к себе и шепчет: – Надо было тебе бежать от меня, бежать! Мне нет места рядом с тобой! Пролил кровь – значит, никакой той стороны, значит, ничего не будет, ничего.

Рик бросает на меня быстрый взгляд, колючий и какой‐то чужой, а сердце в груди начинает громко биться, уши закладывает.

«Пролил кровь – значит, никакой той стороны, значит, ничего не будет».

нет нет нет

это неправда это не может быть правдой

я не могу лишиться той стороны не могу потерять еще и ее

я не виновата ни в чем не виновата ни перед кем не виновата ведь в тот самый вечер в тот самый проклятый вечер я была не в себе я была вне себя я была не я

виновата другая я другая джен другая другая другая

я уже наказана ведь она внутри меня ведь она все еще внутри и я первая среди всех ее ненавижу первая желаю ей сгореть заживо захлебнуться виной утонуть в собственном отчаянии медленно мучительно утонуть

нет нет нет отпусти меня рик отпусти отстань

уйти уйти уйти

подальше от всех подальше от всего подальше от крысолова подальше от гнезда

прочь

небо осыпается слоится крошится побелкой давит давит давит вот вот и обрушится бетонной плитой и тогда поминай как звали

задыхаюсь морозным воздухом

вокруг снег снег снег один только снег

остановиться отдышаться отдышаться надо отдышаться

рик догоняет спрашивает как я говорит мы обязательно что нибудь придумаем обещает что все будет хорошо и однажды та сторона снова нас примет должен же быть способ туда вернуться

пожалуйста уйди лучше уйди не хочу тебе навредить

поздно слишком поздно другая джен просыпается снова просыпается

другая джен завладевает моим телом моим голосом мной

другая джен смеется рику в лицо хочет чтобы ему было больно больнее чем ей стыднее чем ей невыносимее чем ей

другая джен говорит с издевкой:

– Прибежал меня поддержать, да? Строишь из себя хорошего мальчика? Думаешь, я одна тут злодейка? Хватит врать, мы оба знаем правду. Ты всегда хотел избавиться от Керы. Ходил за мной годами побитой псиной, корчил из себя страдальца, когда мы с ней были вдвоем, ревновал – что, разве не так? Да ты ненавидел Керу больше всех! Признайся: наверняка радовался до смерти, когда она сдохла вместе с Катей, да?

ты молчишь ты не отвечаешь боже мой почему ты не отвечаешь

рик пожалуйста пожалуйста пожалуйста не слушай ее не слушай

ты же знаешь меня лучше всех ты должен догадаться что это не я это не я это не я

другая джен хохочет:

– Да ты даже не попытался мне помешать в тот вечер – хотя мог, правда? Хочешь, скажу почему? Потому что радовался до потери пульса, что я взяла на себя всю грязную работу, – у самого‐то кишка тонка. Так что не надо меня утешать, лучше себя утешь, мистер Я-Самый-Лучший-И-Самоотверженный-Друг. Если мы и застряли между мирами, то это в первую очередь твоя вина, твоя, твоя и только твоя. Иди порыдай в подушку, изрежь себя в мясо, если хочешь, но хватит лезть ко мне с задушевными разговорами и делать вид, что ты святой.

каждое слово другой джен бьет ножом

электрическим разрядом растекается по телу

рикошетит от меня к тебе от тебя ко мне

как она могла как посмела сказать все что сказала

как как как

ты пошатываешься как будто тебя ударили ты еще бледнее прежнего

твои глаза беспросветно черные и чужие

– А знаешь что, сестренка? – выдавливаешь из себя улыбку. – У меня тоже есть парочка интересных фактов о тебе. Ты просто королева самооправданий и отрицания реальности. Если что‐то черное, но тебе позарез нужно, чтобы оно было белым, – что ж, ты убедишь в этом себя на раз-два. Но есть и хорошие новости. Это больше не моя проблема. Считай, что мы умерли друг для друга.