Сначала в бетон обращаются ноги. Потом каменеют руки и тело. Наконец сердце наливается ледяной тяжестью и перестает биться. Но я не умираю. Просто врастаю в родную панельку, становлюсь ее частью. Вокруг сереют такие же каменные люди-не-люди, дворовые, учителя, соседи, батя, целые бетонные блоки людей-не-людей.

Нам не плохо, не хорошо, не страшно, не радостно. Скорее никак. Бетон не чувствует, в этом вся фишка.

В серой тишине раздается голос. Зовет по имени:

– Руслан!

Сначала думаю, что это мама. А потом вижу изумрудный всполох глаз, косуху, белое лицо.

– Проснись!

Камень не может проснуться. Нюктова этого не понимает?

– Проснись! – ее пальцы касаются щеки.

Руки у Нюктовой холодные, но по телу расходится тепло, и сердце оживает. Я знаю, что ее больше нет, – даже во сне знаю, – но позволяю себя обманывать.

Она была другой. Не такой, как Мы. Соперницей, неприкасаемой принцессой Пьяного двора с «лесом головного мозга». Мы хотело – да, не хотели, а хотело – ее сломить, наказать, прибить, Мы хотело ей обладать просто потому, что она Нам не принадлежала.

А потом Нюктова превратилась в Кэт. Стала частью Мы. Вот почему никому, кроме Нас, нельзя было ее безнаказанно убивать. Мы хочет отомстить за себя. А я – за Нюктову. Потому что она не заслуживала Страны чудес, не заслуживала стать Кэт. В этом виноваты Мы. И я. В особенности я.

Любуюсь ей, живой и улыбающейся, хочу обнять, расспросить, но не могу: камень не может двигаться и говорить. Смотрю молча и вспоминаю первую встречу после того, как Нюктова превратилась в Кэт. Я тогда растерялся. В ее глазах – усталая пустота, тело стало хрупким, дотронешься неосторожно – и сломаешь. Захотелось защитить ее. Кэт. Мою Кэт.

Она наклоняется к уху:

– Про…

Взвизг электрогитары. Морщусь, открываю глаза. Нюктовой нет, Кэт и бетонных людей-не-людей – тоже, да и мое тело – просто тело. Видеть сны – одна из побочек пробуждения (я про настоящее пробуждение). Пока я был Мы и только Мы, не спал, а проваливался в темноту до утра, и все.

Снова взвизгивает электрогитара. Выругавшись, отключаю будильник, смотрю, который час. Шесть тридцать.

– Вставай, живо, – приказываю сам себе.

Никаких «еще поваляюсь в тепле, досмотрю сон, подумаю о своем», нет, нельзя позволять себе думать, особенно после того, как Демиров убил Кэт. И окончательно разбудил…

Впрочем, не важно, кого разбудил. Не думать. Главное – не думать. Каждый день должен быть спланирован. Расписан. Разлинован, как школьная тетрадка в началке. Иначе рехнешься.

Встаю, заправляю кровать – по-армейски, как учил батя, – делаю зарядку, готовлю завтрак по принципу «много клетчатки и протеинов, умеренно углеводов и жиров». Ем, смотрю на часы. Семь ноль пять. Пора в душ.

Моюсь – холодной водой, бодрит, – бреюсь, одеваюсь, собираю учебники.

Сегодня пятое ноября. Мамин день рождения.

– Ноябрьские ночи до снегу темны, – так она говорила. Я как‐то раз спросил, что это значит. Мама сказала: – Это что‐то вроде «Самый темный час – перед рассветом». – Она у меня умная была, даже слишком. Так что я снова ничего не понял. – Нет месяца безнадежнее, чем ноябрь, – объяснила мама. – Кажется, что день все убывает, и убывает, и скоро совсем исчезнет, и будет только темнота, понимаешь? А потом выпадает снег, и вдруг становится светлее и легче. И надежда появляется.

Мамы давно нет. Я плохо помню ее лицо, и голос тоже. А тот наш разговор отчего‐то впечатался в память. Как и главное правило выживания в ноябре в наших краях: дотянуть до первого снега.

А там легче будет.

Два тридцать. Возвращаюсь из школы, ем, иду к отцовскому сейфу.

На перемене Мы спросило, смогу ли я достать ружье. Не надо быть умником вроде Демирова, чтобы понять, для чего оно Нам. Я хотел сказать «нет», но Мы ответило за меня:

– Да, достану.

Сопротивляться Нам бесполезно. Пробовал пару раз, вышло так себе. Мы все равно победит.

Сейф высокий, серый, похож на громоздкий железный шкаф. Достаю ключ – знаю, где батя его хранит, да и он особо не скрывает, доверяет мне, – открываю, смотрю: какое ружье подойдет лучше, если готовится охота на крупного зверя? Двуногого и умного?

Все началось с выстрела. Неудачного и глупого. Не помню, зачем маленький я без спросу взял батино ружье. Мне было лет пять, наверное, игрался (или играл, хер его знает, как правильно). Ружье оказалось заряженным.

Выстрел, плач – мой, конечно, – крик, звон в правом ухе. Типа мне туда запихнули колокольчик и он звенел без конца, мерзко так, динь-динь-динь-оглох-оглох-оглох. Слух вернулся только частично. Во дворе меня стали называть Глухарем, Глухней, Тупым. По-разному, короче. Никто не хотел общаться.

Мама жалела. Я себя – тоже. А батя сказал так:

– Тебе скоро в первый класс, сынок. Не потянешь, – он показал на ухо, – ничего, переведем в коррекционный.

Батя говорил спокойно, почти ласково, но я понял: надо постараться на максимум. Это проверка. Надо показать бате, на что я способен. Не разочаровать.

Сначала я разобрался с теми, кто меня обзывал. Заставил их всех замолчать. Кого кулаками, кого угрозами (вскоре до всех дошло, чей я сын и что́ мой батя может). А потом я создал себе щит. Вторую семью, дворовую. Так появилось Мы.

Мы не сразу стали главными. Сначала были другие, сильнее и больше. Потом они ушли: кто поскучнел и повзрослел, кто сел, кто сдох, обычная окраинномосковская история двухтысячных, – и двор стал принадлежать Нам.

Мы не чувствует, не распускает нюни, не плачет. Плачут те, кто не Мы. Кому не повезло быть Нами. Мы, как собака, охраняет свою территорию, чует ее границы. Показывает, что Мы – главное (тем, кому мозгов не хватило понять). Мы так хочет. Мы любит порядок.

Мы – район. А я – часть Мы, я – голова. Я управляю Мы, а Мы – мной. Так заложено природой. Так заложено районом. Как в песне «Наутилуса» про круговую поруку, мажущую как копоть. Скованные одной цепью, связанные одной целью, все такое. Только без негатива (это же типа песня про диктатуру, как мне батя объяснил, а у Нас все по согласию).

Вот почему мама ушла в лес. Она боялась Мы, пусть в ту пору еще маленького и слабого, но уже – Мы, и боялась – меня. Говорила, я не понимаю, что такое боль. Не чувствую раскаяния и все такое. Мама была права. Я и правда мало что чувствовал. Не понимал, почему она до меня докапывается.

И мама ушла. Сказала, идет прогуляться, – и не вернулась. А потом ее нашли, мертвую и улыбающуюся. Думаю, мама была рада, что освободилась от района. И от меня.

Тогда‐то я и проснулся в первый раз. Никак не мог понять, что со мной, почему не могу дышать, почему, стоит услышать запах жасмина и зеленого чая – маминых духов, – хочется плакать, а самого себя – избить. Перестал есть, лежал в комнате и смотрел в потолок. Наконец пришел батя и сказал, что так нельзя.

– Мальчики не плачут, – сказал он. – Понял?

Я понял. Нужно было выместить все, что накопилось. Заставить себя заснуть и снова стать Мы. Сильным и стойким. Так хотел батя.

И я начал убивать птиц. Голубей и воробьев. С самой первой пойманной птицей расправиться было сложно. Руки дрожали, везде чудился мамин голос: «Не надо! Пропадешь!» – а я душил птицу. Душил, душил, душил. Я не плакал. Слишком испугался самого себя, чтобы плакать. Потом меня вырвало. Я заснул, и мое место заняло Мы, и снова стало легко. Как в тупом сериале про вампиров, который запоем смотрела Кэт, когда только вышла из Страны чудес. Там можно было выключить человечность 31, щелк – и все, никаких проблем.

А потом появился Демиров. Нас подружили отцы. Демиров с детства был чокнутый. Такой дерганый, из-за всего переживал. Не помню, почему я открыл ему свой секрет. Но я отвел его к самодельным ловушкам и показал пойманных птиц. До сих пор не могу забыть глаза Демирова. Распахнутые, застывшие, потемневшие.

И тогда я проснулся снова. Вдруг увидел себя глазами Демирова. Я стал мальчиком-живодером, сворачивающим шеи птицам. Что сказала бы мама? Что сказал бы я, не будь я – Мы? Что теперь скажет Демиров? Как скоро решит, что ему с таким, как я, не по пути?

Снова затошнило. Хотелось выскочить из собственного тела, сбежать, не иметь с собой ничего общего – словом, всякий бред лез в голову.

Потом я просыпался еще, еще и еще. С годами это происходило все реже, но каждое пробуждение было катастрофой. Последний раз я проснулся, когда увидел Нюктову-Кэт на выходе из Страны чудес. И после ее убийства я все никак не успокоюсь, не дам покоя Мы. Или не упокоюсь (так, думаю, правильнее).

Но Мы так не может. Так что скоро я засну навсегда. И больше не придется чувствовать себя жалким, слабым или беззащитным. В принципе не придется больше чувствовать.

Все началось с выстрела. И выстрелом же и закончится.

В четыре ноль пять Мы выходит во двор играть в футбол. На поле мокро и скользко. Мы заканчивает игру, едва начав. Идет в беседку переждать дождь и распадается на пацанов. Они смеются, болтают, буднично обсуждают новый шутер и план расправы – как прижать Демирова, заставить заплатить кровью за кровь. По двору бегают младшаки. Тишь да гладь да божья благодать, как любит говорить батя. Двор – когда тут нет Демирова и Вестовой – всегда такой. Обычный. Спокойный. Сонный. Мой. Наш. И никто тут Нам не смеет сло́ва сказать.

Сплевываю. В детстве мне говорили, что район – сила. На деле сила – Мы. А тут слабые все 32.

Идем за сигаретами в Скворечник. Мы курит мало – для дыхалки вредно, – но запас кончился, надо бы обновить. За прилавком – рыжая бестия, как говорит батя. Женя номер два, или просто Лиса.

Обычно она дает что просят без лишних разговоров. Но не сегодня.

– Есть восемнадцать? Нет? Тогда проваливайте, гайз, – скрещивает руки на груди.

Вылитая Вестова, так же любит нарываться. Мы посмеивается: тупорылая нефорка, что с нее взять. Я хочу уйти – нет так нет, больно надо, – но Мы – не хочет.

– Что с тобой сегодня? Ты же всегда продавала, – спрашивает.

– А теперь не продаю, – отрезает Лиса и переводит взгляд на меня. – Я видела тебя во сне.

Мы хохочет. Не понимает, что за бред про сны. Я тоже не понимаю, но в глазах Лисы есть что‐то такое дикое и почти пугающее, как у Вестовой, когда она злится.

– Не надо, – говорит она тихо.

Что «не надо»?

– Не делай того, что задумал, – добавляет Лиса. Она что, и мысли читать умеет? Пячусь, натыкаясь спиной на зеркало, оно падает. От звона становится больно ушам. Мама говорила, зеркала бьются к несчастью.

Лиса вздрагивает и выхватывает из-под прилавка перцовый баллончик. Видно, подумала, что я нарочно, что я, а точнее, Мы – опасны. Дышит тяжело, глаза сощурены, губы сжаты.

– Что ты из себя строишь? – хмурится Мы.

– Бессмертная, что ли? – улыбается.

– Расслабься и не парь мозги, Мы же свои. Давай сигареты, и разойдемся по-мирному, – отмахивается.

– Я, кажется, ясно выразилась: вон из магаза, гайз. – Лиса сжимает перцовый баллончик, смотрит мне прямо в глаза. – И больше никогда сюда не приходите. Поняли?

Мы скалится и уходит прочь.

– Сначала прижмем Лису, а потом Демирова, – рассуждает по дороге во двор.

– Пора сучке понять, где ее место, – хмыкает.

– Сможешь достать бензин? – спрашивает, но так, словно это не вопрос, а приказ.

Я хочу сказать «нет». Но Мы отвечает за меня моим же голосом:

– Да, без проблем.

Закусываю губу до крови. В этом году я совсем раскис. Жалею Демирова и Лису.

Они – и Вестова за компанию – в Нашем дворе вроде инопланетян. Инородные элементы, подлежащие удалению, как сказал бы батя. Лесные призраки, вторгшиеся на Нашу территорию.

Становиться фриком вроде этих троих я не собираюсь. А значит, надо делать, что хочет Мы.

И заткнуться.

Вечером едем с батей за город – попариться и пострелять. Обычно мы так часто не уезжаем из района. Но батя говорит, от истории с Нюктовой голова кругом – надо расслабиться. Посреди учебной недели уезжать нельзя, но никто в школе не сделает мне замечание. Я сын Платона Орфеева – в районе это все равно что быть сыном бога.

Поездки в баню я люблю. Батя и Федор Павлович снимают дом с бассейном, приглашают девочек, разрешают выпить за компанию.

А еще тут можно побыть собой. За пределами района нет Мы. Есть только я. Один.

Конечно, находиться вдалеке от Мы – все равно что лишиться доспехов. Или хуже – например, кожи. Но скоро я окончательно перестану быть. После того, что Мы сделает с Лисой и Демировым, останется только оно. Так что эта поездка – что‐то вроде прощального свидания с самим собой.

У дома нас встречает Федор Павлович и…

Не может быть! Что он тут забыл?

– Юрий наконец решил, что хватит играть в куклы с девчонками, и присоединился к нам, – Федор Павлович хлопает Демирова по плечу.

Тот не реагирует. Выглядит так, словно вернулся с того света. Глаза чужие и тусклые, с синяками под ними.

– Правильно. Вообще, я тебя понимаю, Юр, – батя подмигивает. – Я сам в юности любил оторв. Но с одними мы за ручку ходим, а других под венец ведем, понимаешь?

Демиров не улыбается.

Федор Павлович рассказывает, что попросил сиделку прийти к жене пораньше – специально, чтобы сын отправился с ним. Батя предлагает пострелять, пока не приехали девочки. Все соглашаются.

Мишенями служат банки («все по-простецки», смеется батя). Демиров заряжает ружье, стреляет кое‐как, промахивается – раз, два, три. Федор Павлович морщится и закатывает глаза. Батя улыбается. Видит, что я, в отличие от Демирова, всегда стреляю в яблочко.

Сегодня, правда, это задача со звездочкой. Руки дрожат, в голове туман.

Демирова так просто ненавидеть на расстоянии. Но как только он оказывается рядом, я задыхаюсь. От горечи, от тоски, от – детского и глупого – желания подойти ближе, хлопнуть по плечу и сказать: «Давай все забудем и снова будем друзьями». И когда я смотрю на него вот так – я, только я, без Мы, – чутье подсказывает, что Демиров не виноват.

Да, он изменился, стал злее и жестче. Как сказал бы батя, по нему будто наждачкой прошлись. Но мальчик, который плакал из-за погубленных мной птиц, вряд ли мог хладнокровно убить Кэт. И…

– Никак не можешь налюбоваться мной, Орфеев? – Демиров царапает взглядом. Говорит вполголоса, чтобы отцы не услышали. Правильно, так и надо. Их впутывать незачем.

– Да вот думаю, зачем ты сюда приперся. Вестова послала куда подальше? Странно, что она сделала это только сейчас.

Демиров вздрагивает, страшно, всем телом, будто я его ножом пырнул, откладывает ружье и подходит ко мне вплотную.

– Решил выяснить отношения тут? – Глаза чернеют. – Ну давай, Орфеев.

Надо же, как его задело. Видно, у них с Вестовой и правда проблемы в лесном раю.

Смеряю – жаль, не смиряю – взглядом Демирова. Он не в состоянии драться. Сейчас бы его и десятилетка одолел. Мы все равно на такие штуки, мне – нет. Да и отцы рядом. Нехорошо при них собачиться.

– Нарывайся сколько хочешь, но я не буду тебя бить, – отворачиваюсь, перезаряжаю ружье и прицеливаюсь. – Ударю, когда снова будешь способен дать сдачи.

Выстрел – и снова в яблочко.

Ни батя, ни Федор Павлович, кажется, не замечают, как Демиров уходит. Приезжают девочки – все в стразах, сверкают покруче диско-шаров, – и полностью перетягивают внимание на себя. Обычно я остаюсь. Участвую во всем наравне, чтобы впечатлить батю.

Но сегодня мне не до девочек.

Отказываюсь от бани – «да что‐то знобит, бать, видно, на тренировке продуло» – и иду искать Демирова. Он сидит на скамейке в саду, слушает музыку, кивает в такт и вертит в руках нож с волчьей мордой на рукоятке. Ловит мой взгляд, вытаскивает один наушник и молча приподнимает бровь, будто хочет спросить: «Чего тебе?»

Были бы мы в нашем дворе, этот разговор закончился бы плохо (как всегда). Но мы на нейтральной территории, здесь мы – просто мы, без дворового Мы, без леса, без мертвых и живых подружек.

– Что слушаешь? – простой человеческий вопрос, но все простое человеческое дается с трудом, когда привык говорить на языке кулаков.

Демиров проводит рукой по волосам, крашеный блонд в свете садовых фонарей искусственно поблескивает серебром.

– Перемен требуют наши сердца, перемен требуют наши глаза, в нашем смехе, в наших слезах и в пульсации вен, – хрипло пропевает он, хлопая рукой по коленке, отбивая ритм. – Перемен, мы ждем перемен.

– Цой. Ну конечно. Ты и твоя страсть к «Кино».

– Ты помнишь? – кажется, Демиров удивлен.

Сажусь рядом, достаю пачку сигарет:

– Будешь?

Демиров щурит глаза, подозревает, видно, какой‐то подвох. Потом убирает нож, садится рядом и берет сигарету.

– Ууууу, хорошо! – Всплеск воды в бассейне, крики, смех – моего отца, отца Демирова, девочек.

– Слышь, Демиров. Ты же знаешь, что мы прижмем вас? Со дня на день, – говорю прямо, не таясь, и сам себе удивляюсь. Тут, за пределами района, дышится иначе и думается – тоже. Свободнее. И при одной мысли о том, что Мы собирается сделать, тошно.

Демиров выпускает дым через ноздри.

– Мы думали, мы лучше вас, районных, – говорит как‐то невпопад. – Умнее. Тоньше.

– Добрее?

– Добрее? Это вряд ли, – улыбка проскальзывает по его губам. – Но человечнее. Хотели изменить мир и все такое. А правда в том, что мы хуже.

– Вестова тоже так думает?

– Это я так думаю.

– Заделался в самокритики?

– Во-первых, заделался самокритиком, а не в самокритики, раз уж на то пошло. А во‐вторых, что за слово – «самокритик»? Кто так вообще говорит? – фыркает Демиров.

Злость привычно разливается бетонной тяжестью в груди. Почему‐то при Демирове я всегда говорю не то и не так. Но потом злость перекрывает что‐то новое и странное, такое искристо-колючее. Смех. Обычный человеческий смех.

– А ты забавный, Демиров. – Ловлю его взгляд и поясняю с неожиданной для самого себя торопливостью: – Нет, я не в смысле «забавный, сейчас дошутишься», а просто забавный, без наезда.

– О, мы и правда не будем драться? – Демиров приподнимает бровь. – Кажется, конец света все‐таки наступил.

– Ой, прости, мы же типа друг друга ненавидим. – В районе это непреложная истина, тут – какая‐то глупость, в которую верится с трудом.

– Иногда люди ненавидят просто потому, что сил на любовь уже не осталось, – пожимает плечами Демиров.

Молча тушим бычки и синхронно берем еще по сигарете. Жарко пахнет мясом: отцы уже вышли из бассейна и готовят шашлыки. Включается музыка. «Наутилус Помпилиус».

– Что с тобой сегодня, Орфеев? Ты такой, – усмешка, – живой.

Слабый. Жалкий. Глупый как щенок, беззащитно подставляющий пузо голодному волку.

Демиров наверняка почуял, что я дал слабину, и теперь смеется надо мной.

– Да пошел ты, – порываюсь встать, но он хватает за запястье, серые глаза смотрят серьезно, почти отчаянно.

– Да ты же правда живой, – бормочет еле слышно, – может, она была права… Может, достаточно разбудить одного, но как ты?..

Вырываюсь. Чувствую – чувствую, мать твою! – себя жалко, будто Демиров узнал самый стыдный мой секрет. Хотя почему «будто»?

Он и правда его узнал. Волчье чутье, мать вашу.

Надо во всем сознаться Мы. Понести наказание. Сжать зубы и вытерпеть все, что Мы посчитает нужным сделать. Это как операция: удалят я-опухоль, снова разросшуюся в сердце, и станет легко и просто. Станет никак.

Надо снова сделаться частью большого, правильного и привычного. Сказать Демирову, чтобы отвалил, припугнуть, стукнуть, словом, всё как обычно.

Но я смотрю в серые глаза, вспыхнувшие – чем? надеждой? надеждой на что? – и хочу только одного. Извиниться. Рассказать все про себя и Мы, объяснить, где был я, а где – Мы.

Извиниться, извиниться, извиниться, и…

– Шизик ты, Демиров. – Мы чует угрозу, Мы просыпается во мне, наполняет бетонной тяжестью сердце, говорит моим голосом, заставляет губы кривиться. – Кажется, стоит пообщаться с тобой, и все, можно заразиться психами.

Серые глаза тускнеют, и вот уже никакой теплоты во взгляде Демирова нет. Мы довольно, а мне хочется исчезнуть. А на что я рассчитывал? Мы с Демировым несовместимы.

– Встретимся в районе. Можешь начинать обратный отсчет до собственного конца, – шипит Мы моим голосом, уходит, уводя меня за собой, запрещает оборачиваться, но я все равно это делаю и вижу, как сгорбилась устало, по-стариковски спина Демирова.