Начинается всегда одинаково. Тяжесть в висках – будто в каждом по крохотной гире, – туман в голове и еще кое-что. Кое-что ненормальное. Сводящее с ума. Обеспечивающее билет в Страну чудес в один конец.

Голоса.

Еще, ма, еще!

Сорри, что помешали

Бежим, бежим, бежим!

Обещаю: ничего плохого не случится

Проснись, пожалуйста, проснись!

Хватит, хватит, хватит!

Это наш секрет – твой и мой

Надо быть совсем отбитым

Ну что, полегчало, волчонок?

Хоть головой о стену бейся – голоса не затыкаются.

Нет, не так.

Не они, а я. Ведь все голоса – мои. По крайней мере, принадлежали мне, разной мне – в разное время.

Закуриваю. В зеркалах – десятки Лис. Десятки меня. Где настоящая я? Сама не знаю.

Ночь дышит в окно. Тоскливо пахнет землей и мхом, птичьим пометом, голубятней. Лесом. Ночь говорит со мной его голосом.

Моими голосами.

Сорри, что помешали

Бежим, бежим, бежим!

Обещаю: ничего плохого не случится

Проснись, пожалуйста, проснись!

Хватит, хватит, хватит!

Это наш секрет – твой и мой

Надо быть совсем отбитым

Ну что, полегчало, волчонок?

Еще, ма!

Еще!

Еще!

Самый большой парк аттракционов был на другом конце Москвы. Мамка возила нас туда по праздникам. Нас, а не меня и брата. «Меня» и «брата» тогда не существовало. Мамка говорила: «Енька с Егоркой – как Гензель и Гретель! Куда один, туда и второй».

– Еще, еще, еще!

Это называлось «вальс». Огромные ракушки вращались вокруг своей оси и одновременно двигались по кругу. Тошнить начинало сразу после первого «раунда».

Но нам надо было еще, еще, еще. Мы всегда хотели еще. Не умели останавливаться.

На одиннадцатый день рождения мы прокатились на ракушках одиннадцать раз. Пошла кровь носом. Мы вышли к мамке, зеленые, шатающиеся, и рухнули на асфальт без сознания.

Еще, ма, еще!

Бежим, бежим, бежим!

Обещаю: ничего плохого не случится

Проснись, пожалуйста, проснись!

Хватит, хватит, хватит!

Это наш секрет – твой и мой

Надо быть совсем отбитым

Ну что, полегчало, волчонок?

Сорри, что помешали

Сорри, что помешали

Сорри

«Настали последние времена» – любимая присказка мамки с 90‐х. Мы ей верили. И жили так, словно уже умерли.

В хорошие дни в Пьяном дворе мы пили колу, в плохие – чувствовали во рту вкус собственной крови. В хорошие дни били мы, в плохие – били нас.

Вот и все.

Мы ни о чем не мечтали. Мы никого не любили. И нас все устраивало.

– Сорри, что помешали, дядь Свет! Сигаретки не найдется?

Нюктов любил, когда я его называла «дядя Свет». На самом деле он был мне не дядя. Мамка говорила, что я должна обращаться к нему иначе: Святослав, желательно даже Святослав Викторович.

Но для меня Нюктов все равно был «дядей Светом». Или просто – Светом.

В Пьяном дворе шептались, что он из тех, кто кусает, а не из тех, кого. Что его тело от груди до ступней в шрамах после разборок, а в сердце сидит пуля. Что каждый, кто говорит Нюктову нет, рано или поздно закончит в лесу. Что Смородинка пахнет гнилью, потому что на ее илистом дне – десятки безымянных мертвецов.

Словом, Нюктова боялись, любили, почитали, проклинали – но не гнали. Он был понятным божеством. Земным. Из плоти и крови.

Весь в коже, на черном «харлее». А зеленые глаза будто светились изнутри. Кто еще мог похвастаться богом, похожим на рок-звезду?

– Ну пожалуйста, дядь Свет!

Нюктов знал, что нам с братом четырнадцать, – а значит, никаких сигарет.

Но если просила я, он никогда не отказывал.

Вот и в тот раз Нюктов усмехнулся:

– Чертовка, – и потянулся за серебряным портсигаром.

Я подышала на пальцы, чтобы согреться – октябрь выдался холодным, – и вдруг заметила черный джип с тонировкой. Таких не было ни у кого из наших. Джип въехал в Пьяный двор и направился к нам, медленно-медленно. Так хищники подкрадываются к добыче в документалках по телеку.

Наконец джип остановился напротив Нюктова, ослепил нас с братом ледяным светом фароглаз и опустил одно из боковых окон.

Хлопок, хлопок, еще хлопок – выстрелы, один за другим.

Нюктов грузно упал в талый снег. Рядом с неподвижным телом влажно заалели мозги, и было в этой картине что‐то чудовищно-праздничное, настолько ужасное, что свело спазмом желудок.

Фароглаза джипа тем временем смотрели на нас. Прямо на нас.

Еще, ма, еще!

Сорри, что помешали

Обещаю: ничего плохого не случится

Проснись, пожалуйста, проснись!

Хватит, хватит, хватит!

Это наш секрет – твой и мой

Надо быть совсем отбитым

Ну что, полегчало, волчонок?

Бежим, бежим, бежим!

Ну же?!

Дорога хлюпала – всхлипывала – слякотью под ногами, позади – шипящий звук шин. Правда ли джип поехал за нами? И если поехал – почему не догнал?

Не знаю. Я так и не оглянулась.

Казалось, стоило это сделать – и джип из призрака превратился бы в реальность. И тогда мы бы пропали. Точно пропали. Случайных свидетелей принято убирать, так ведь?

– Бежим, бежим, бежим! – брат повторял одно и то же. Шептал, как охранное заклинание.

И мы бежали, бежали, бежали. Куда глаза глядят, лишь бы подальше от Пьяного двора, подальше от случившегося, подальше, подальше, подальше.

Угол дома – Околесье – проезжая часть – лесная чернота – Смородинка – деревья, деревья, деревья…

– Стоп. Где мы? – я очнулась первая.

Мы остановились. В лесу, в отличие от района, снег еще не лег – и мы не оставили следов. Вокруг – ни дороги, ни тропинки, даже реку было уже не видать. Сумерки, тишина, то тут, то там всполохи хвойной зелени.

И больше ничего.

– Ау! Есть кто? – крик Егора остался без ответа.

Мы с братом переглянулись. Мы были совсем одни.

Сорри, что помешали

Бежим, бежим, бежим!

Проснись, пожалуйста, проснись!

Хватит, хватит, хватит!

Это наш секрет – твой и мой

Надо быть совсем отбитым

Ну что, полегчало, волчонок?

Обещаю: ничего плохого не случится

Обещаю!

Веришь?

Лес оказался настоящим лесом – безнадежно бескрайним, а не обычным окраинномосковским, каким выглядел со стороны района. На третью ночь мы истратили весь газ в зажигалке и больше не могли развести костер. Сожгли последние силы на крики и слезы. Сорвали голоса. Замерзли. По венам, казалось, текла не теплая кровь, а ледяная вода. Даже сейчас, как вспомню, – трясусь в ознобе.

А вокруг по-прежнему не было ничего, кроме леса. Налево пойдешь, направо пойдешь, прямо – не важно. Везде лес.

«Даже если нас ищут, то никогда не найдут», – сказал брат. Мы ушли слишком далеко. Наверное, эти места – что‐то вроде Бермудского треугольника. Попал сюда – уже не выберешься.

– Если хочешь – забери нас, черт с тобой, – прохрипели мы лесу. – Только не мучай.

Поднялся ветер. Деревья зашептались. Хищно засверкали звезды.

И вдруг из пахучей хвойной темноты раздался голос:

– Потерялись, ребятки?

Старик появился точно из ниоткуда.

– Пойдемте, я вас накормлю да чаем напою. Что, боитесь? – засмеялся.

Мы, конечно, боялись. Мы слышали в Пьяном дворе истории про лесных мертвецов. Мы видели их в ночных кошмарах.

Они ловили непослушных детей, сцеживали кровь и пили ее на пирах под луной.

Они делали муку из перемолотых в пыль костей и пекли из нее хлеб, серый и горький.

Они подглядывали сны, они крали лица и голоса, они приходили в дома и прикидывались людьми, жили чужую жизнь – а родственники не могли понять, как родной человек так сильно изменился, и не догадывались, что перед ними лесной подменыш.

Мы все это знали. Я все это знала. Но уговорила брата пойти за стариком. План был прост: погреться у костра, отдохнуть, осторожно выведать дорогу домой и сбежать.

– Обещаю: ничего плохого не случится, – шепнула я. – Веришь?

Егор верил. Брат никогда во мне не сомневался.

Я не догадывалась, что лес не переиграешь.

Он всегда получает что хочет.

Еще, ма, еще!

Сорри, что помешали

Бежим, бежим, бежим!

Обещаю: ничего плохого не случится

Хватит, хватит, хватит!

Это наш секрет – твой и мой

Надо быть совсем отбитым

Ну что, полегчало, волчонок?

Проснись, пожалуйста, проснись!

Проснись, пожалуйста!

Проснись!

Говорят, первые разы всегда особенные. Обидно: я не помню, как впервые умерла.

Не помню, как Крысолов заставил меня и брата перейти на ту сторону – и заставлял ли вообще. Не помню, сопротивлялись ли мы.

Зато помню ту сторону. И свет. Много света. Так много, и нам с братом было радостно, так радостно, что радость казалась почти невыносимой. Человеческое сердце едва ли способно вместить столько счастья – кажется, пробудь мы на той стороне еще немножко, наши сердца бы взорвались.

Когда мы ожили и снова обрели способность двигаться, я заплакала. Чувствовала себя ребенком, которому подарили игрушку мечты на Новый год – и тут же отобрали, не сказав, когда вернут. Но лес, конечно, остался с нами. Подарил новые имена: я стала Лисой, а Егор – Тилем, от Тиля Уленшпигеля, ловкого шутника из немецких баллад. Крысолов усмехнулся:

– Вы теперь почти Тильтиль и Митиль 20.

Старик показал дорогу до дома – через мост, потом вдоль реки прямо, прямо, прямо до опушки, всего полчаса от силы.

– Как там говорят? В трех соснах заблудились? – рассмеялась я.

Брат улыбнулся:

– Мы не заблудились, это лес с нами играл.

Егор – впрочем, уже не Егор, а Тиль – с самого начала чувствовал лес лучше, как будто говорил и думал с ним на одном языке. Брат изменился сразу после первого перехода. В районе он задыхался – в буквальном смысле. Захлебывался эмоциями других людей. Говорил, что чувствует их, как если бы чувства были материальны, могли бы царапать, кусать, ласкать или обжигать. Я тогда его не понимала. Думала, он преувеличивает.

Мне казалось, я тоже изменилась. Переродилась в нового человека, куда злее прежнего. Бывали дни, когда мне хотелось подраться с каждым, кого я видела, – и тогда брат держался от меня подальше.

– Твоя злость грозовая, – твердил он, а я закатывала глаза. «Грозовая злость» – это же надо было такое выдумать!

Новая я была куда смелее прежней. И нравилась мне куда больше. Тогда я еще не знала главного: лес не меняет людей – он их будит. Если в тебе изначально не было гнева, отчаяния или доброты, они и не появятся после первого перехода. Но стоит тебе один раз перейти на ту сторону, как все черты характера обостряются, все эмоции – тоже.

Я была не в курсе, что ходить на ту сторону не значит быть избранным. Мне нравилось себя обманывать. Считать нас с братом не такими, как все.

Мы стали ходить в Гнездо трижды в неделю. Мы думали только об этом. Жили только этим. Как возвращались с той стороны, сразу начинали мечтать о следующем разе.

Крысолов говорил, что больше одного перехода подряд – опасно, что между переходами минимум день надо отдыхать, что та сторона от нас «не убежит», но может свести с ума, если не научиться ждать и терпеть. Крысолов много чего говорил. Но мы его не слушали.

Мы злились. Неужели старик не понимает? Нам было мало одного перехода за раз. Нам надо было еще, еще, еще. Мы всегда хотели еще.

Мы не умели останавливаться.

– Проснись!

Это была моя идея: я уговорила Крысолова разрешить нам перейти несколько раз подряд. Я всегда умела убалтывать взрослых.

– Пожалуйста, проснись!

Вместо одного мы совершили три перехода. После третьего я едва могла шевельнуть рукой. Сердце как будто забыло, как биться, а легкие – как дышать. Я чувствовала себя такой уставшей, будто стала столетней старухой и смерть выпила меня почти всю.

– Проснись, проснись, проснись!

Казалось, брат просто задержался на той стороне. Надо подождать еще чуть-чуть – и его глаза откроются. Как всегда.

Проходила минута за минутой, час за часом, вечер сменился ночью, и ночь в свою очередь выцвела в серый рассвет.

А брат так и не проснулся.

Еще, ма, еще!

Сорри, что помешали

Бежим, бежим, бежим!

Обещаю: ничего плохого не случится

Проснись, пожалуйста, проснись!

Это наш секрет – твой и мой

Ну что, полегчало, волчонок?

Хватит, хватит, хватит!

Иначе – умру

Сначала я злилась. На себя, но больше всего – на лес. Может, живяки были правы. Может, лес действительно зло. Может, его правда давно пора вырубить к чертовой матери. Может, он специально заманивает и сводит с ума, питается нами.

Затем я сомневалась. Может, той стороны не существует. Может, все, что мы там видели, – побочный эффект «особого чая». Может, Крысолов всего лишь сумасшедший старик. Может, может, может – в моей голове роилось столько всяких «может», и в итоге я окончательно запуталась.

А потом случилось нечто странное, даже для меня. Я проснулась утром и поняла, что почти не могу дышать. Казалось, я вязну в чем‐то тяжелом и темном. Пошла на кухню выпить чаю, но с каждым шагом становилось все хуже. А потом я увидела мамку. Она сидела одна, смотрела на фотографию брата и шептала его имя: Егорушка, Егорушка.

И я утонула в темноте.

Потом оказалось, что у темноты было имя – скорбь матери по погибшему ребенку. Да, лесной дар – или проклятие – брата передалось мне после его смерти, подселилось, как вирус. Я тоже начала чувствовать – все, что чувствовали люди вокруг меня.

А еще начались видения. Мне чудилось, что лес прорастает в каждой квартире. Гигантский, как Ктулху, он крошит в пыль фундамент домов корнями-щупальцами и опутывает район. Мне чудилось, что я вижу будущее и настоящее тех, кто рядом, – работало не со всеми, только с живыми. Мне чудилось, что я схожу с ума.

Я не могла выходить на улицу – там было слишком много людей, слишком много эмоций, непереваримый коктейль. Стоило оказаться вне дома – и я плакала, теряла сознание, каталась по земле, кричала кому‐то – лесу? себе? – «хватит, хватит, хватит!».

Я была уверена, что умру, – и почти хотела этого. Я больше была не я, я раскололась, развалилась, вылилась за границы собственного тела, я больше не знала, кто я.

Однажды ко мне пришла мамка – и я рассказала ей все. И про лес, и про брата, и про саму себя. Мамка не покрутила пальцем у виска, просто кивнула – и ушла. А потом вернулась с отваром.

– Пей трижды в день – полегчает.

Правда, стало легче, – по крайней мере, я оставалась собой, не растворялась в эмоциях других. Снова начала потихоньку выходить из дома. К дару решила относиться как к хронической болезни. Ты либо принимаешь правила игры и учишься жить по-новому, либо умираешь, сказала я себе.

Нетрудно угадать, что я выбрала.

Постепенно я начала безошибочно отделять живых от живяков. У каждой эмоции – своя текстура, даже температура своя. Рядом с живяками чаще всего ощущаешь равнодушие. Или злость. У живяков она вязкая, всегда голодная, как зыбучие пески. Или тяжелая, давящая все и всех вокруг, – не злость, а бетонная плита.

Так было и у мамки. А потом она проснулась. На самом деле это случилось не сразу, да и началось незаметно – наверное, в тот день, когда брат погиб. Но с каждым днем мамка все больше и больше оживала. Чаще всего грустила – и тогда я ощущала прохладный сумрак. Иногда злилась – и меня обжигал звенящий хрусталем зимний мороз. Но главное – мамка очнулась.

Будто быть живяком – все равно что спать зачарованным сном, и нужно нечто, что может тебя разбудить. Боль потери? Какая угодно – главное, живая – боль? Не знаю. Одно время мне казалось, что я совершила открытие.

Что теперь, когда я знаю, что живяков можно растормошить, вытащить из бетонного кокона не-жизни, я смогу изменить район. Перекроить по-своему. Мамка всегда говорила, что рыба гниет с головы. Может, если разбудить Орфеева или его сына, то и район начнет рушиться? Заманить их в лес, к Крысолову, заставить перейти разок на ту сторону – и все, дело сделано.

Потом я остыла. Решила, что это бред. Просто таблетки плохо влияют на мозги. Где я, а где район. Полезешь к живякам – тем более к Орфеевым, – начнешь рушить их порядки – получишь. Простое и ясное правило, понятное даже ребенку.

А я не хотела умирать снова и на этот раз – навсегда.

Еще, ма, еще!

Сорри, что помешали

Бежим, бежим, бежим!

Обещаю: ничего плохого не случится

Проснись, пожалуйста, проснись!

Хватит, хватит, хватит!

Ну что, полегчало, волчонок?

Хватит, хватит, хватит!

Это наш секрет – твой и мой

Договорились?

Как‐то раз мамка за обедом рассказала историю про мою прабабку Анну-Марию, или просто Амми, поволжскую немку. Говорили, что она была колдуньей и предсказывала будущее. Но ее дар имел и обратную сторону: чем сильнее Амми становилась, тем меньше в ее предсказания верили. В конце концов она стала кем‐то вроде безумной Кассандры, тщетно пытавшейся предупредить о падении Трои.

Однажды прабабке привиделся огонь, сжегший деревню дотла. Амми выбежала на улицу посреди ночи и разбудила всех вокруг. Кричала: «Огонь, огонь идет сюда!» Умоляла: «Спасайтесь». Ее избили и заперли в бане одного из соседей, чтобы не буянила. Утром деревня сгорела. Почему – никто не знает. Амми умерла в огне.

– Мы – вечные изгои, везде чужие, Енечка. Как только что‐то идет не так, нас обвиняют первыми, – сказала мамка. – Но тепленькое местечко под солнцем мы завоевать можем, просто надо быть хитрее твоей прабабки.

– А при чем тут прабабка? Хочешь сказать, ты тоже ведьма? – усмехнулась я.

– Я – нет, – спокойно ответила мамка. – А ты – да. И твой дар – это наш шанс вырваться из этой дыры.

Ее план заключался вот в чем. Магазин едва себя окупал – значит, мы могли начать зарабатывать тем, что умели (вернее, я умела). Предсказанием будущего и толкованием настоящего. Словом, ремеслом, которое обычно называют магией.

Я согласилась. Мамка делала вид, что тянет карты, гадает и видит грядущее в дыму стеклянного шара, а я закрывала глаза и настраивалась на эмоции тех, кто приходил. Пыталась увидеть, что их ждет. Потом тайком сообщала мамке. Сама я никогда не «гадала» для клиентов. Мамка верила, что меня могла постигнуть участь Амми. Что стоит предсказаниям начать звучать от моего имени – и в них никто не будет верить.

«Проклятие Амми и Кассандры» – так я это про себя назвала.

Иногда у меня получалось видеть будущее, иногда нет, но деньги нам приносили стабильно. Это была новая жизнь. Спокойная. Очень земная. Без потустороннего света и танцев с мертвецами. Без борьбы с живяками за их собственное пробуждение. Без попыток играть в героев.

С тех пор как умер брат, я больше не ходила на ту сторону. И не приближалась к лесу. Я едва-едва могла совладать с эмоциями живяков и живых – после каждого клиента нужна была передышка, – а от леса меня вело как пьяную. Даже учитывая, что мы держались друг от друга на расстоянии.

Лес буквально соткан из чувств. Радуется – остро пахнет сосной и влажной землей, искрится изумрудом листьев, захлестывает радостью с головой; грустит – тонет в холоде, захлебывается темнотой, тащит и меня за собой; а уж если злится, то пиши пропало.

Так что я решила больше к лесу не подходить. Но продолжала слышать его голос – в биении своего сердца, в ветре, в ночном сквозняке.

Повсюду.

Лес говорил со мной. Звал обратно. Крал мои сны. Заставлял слышать голоса. С каждым месяцем и годом они становились всё громче.

Врач прописала успокоительные. Она про лес не знала, конечно, и про голоса тоже. Узнала бы – упекла в Страну чудес. Оттуда возвращаются либо ногами вперед, либо живяками. Третьего не дано.

Таблетки помогали. Я снова начала спать, вставать с кровати, есть. Устроилась к мамке в магазин. В свободное время продолжала помогать ей с «колдовским бизнесом». Словом, мне почти полегчало. Я почти перестала слышать голоса. Почти перестала думать о брате – и лесе.

Пыталась жить нормальной жизнью.

Правда пыталась.

Еще, ма, еще!

Сорри, что помешали

Бежим, бежим, бежим!

Обещаю: ничего плохого не случится

Проснись, пожалуйста, проснись!

Хватит, хватит, хватит!

Ну что, полегчало, волчонок?

Надо быть совсем отбитым

Поняла, малая?

– Надо быть совсем отбитым, чтобы таскаться в лес, – вслух это звучало злее, чем в голове.

Темноволосую девочку лет двенадцати звали Женей – надо же, тезки. Она никак не хотела оставить меня в покое. Спрашивала про лес. Неужели он действительно исполняет любые желания? Неужели?!

Темноволосая девочка смотрела решительно, почти отчаянно, и я видела в ее глазах свое отражение. Конечно, я ничего ей не рассказала. Ребенку нечего делать в лесу. Ребенку с лесом не справиться.

Девочка ушла из магазина – и вошла в мои сны.

Там она росла куда быстрее, чем в реальности.

Каждую ночь я как будто подсматривала в замочную скважину. Мне явилось все, что с девочкой происходило, происходит и будет происходить. Я видела рядом с ней мальчика с волчьими глазами и вторую девочку, зеленоглазую. Они ссорились, мирились, обещали быть вместе навсегда – до следующей ссоры, – обнимались, мечтали, ревновали друг друга друг к другу и ходили в лес.

Юра, Женя и Катя. Рик, Джен и Кера. Три несовместимых химических элемента.

В снах они всегда плохо заканчивали.

В снах, которые посылал мне брат. Я уверена в этом. Я видела брата каждый раз, когда смотрела в зеркало. Знала: он рядом. И догадывалась, чего Егор – или, скорее, Тиль – хочет от меня. Спасти тех, кто пришел на наше место. В них слишком много гнева – и слишком много любви. Опасное сочетание.

Гнев Рика плотный и острый, как осколок стекла, зазеваешься – вопьется клыками невидимого зверя, а любовь – обволакивающая, теплая, скрывает от мира густым волчьим мехом.

Гнев Джен – огненный смерч, испепеляющий любого, кто оказался рядом, а любовь – тихий свет, нежный и мерцающий, такой бывает летним утром жаркого дня, когда рассветный туман сверкает золотом и холодит горячую кожу.

Гнев Керы – змеиный яд, парализующий тело, и ледяной дождь, обжигающий лицо. А любовь – изумрудная свежесть лесных рек в невыносимо солнечный полдень.

В них было слишком много хорошего – и слишком много плохого. Та сторона открывает в каждом ящик Пандоры с демонами. Нет гарантий, что Рик, Джен и Кера справятся со своими.

Такие, как они, – и такие, как мы с братом, – не умеют останавливаться.

Нам нужно еще, еще, еще. Мы всегда хотим еще – любви, счастья, близости.

Рано или поздно мы совершаем непоправимое.

И поэтому мы должны остановиться. Отказаться от леса. Отказаться от той стороны.

Иначе – жди беды.

Мы с братом своей уже дождались.

Сорри, что помешали

Бежим, бежим, бежим!

Обещаю: ничего плохого не случится

Проснись, пожалуйста, проснись!

Хватит, хватит, хватит!

Надо быть совсем отбитым, чтобы таскаться в лес

Ну что, полегчало, волчонок?

Ну что, полегчало?

Как спасти тех, кто не просит о спасении? Брат не дал ни одной подсказки.

И тогда я придумала план. Он был прост и жесток.

Мальчик с волчьими глазами никогда не смотрелся в зеркала. Как только видел себя в отражении – сразу морщился и отворачивался. Мальчик с волчьими глазами себя не любил. Он так боялся надоесть Жене – тогда еще просто Жене, – что часто оставался один.

Говорят, нельзя лаской приручить бурю, но можно – зверя.

Нужно было просто выслушать не перебивая. Намекнуть, кто мальчик на самом деле. И просто поверить в него.

– Ну что, полегчало, волчонок? Полегчало? Вот и славно.

Мальчик с волчьими глазами стал ходить в магазин время от времени – это был наш с ним секрет. Рос у меня на глазах. Превратился из Юры в Рика, из забитого мальчишки в бедового парня – а взгляд остался прежний. Научился улыбаться – и смотреть в глаза себе по ту сторону зеркала. Читал. Молчал, как молчат только с теми, кому доверяют.

Парень с волчьими глазами сам, наверное, не понял, как начал рассказывать все, что происходит с ним и его друзьями, – чем помог дополнить и расшифровать картинки, которые являлись мне во снах. Он говорил, что я умею слушать, как не умеют другие. Парень с волчьими глазами напоминал мне брата.

Жаль, что близкое знакомство было моим планом. Приходилось выведывать, вынюхивать, выкрадывать самое сокровенное. В конце концов я привязалась – по-настоящему, так, словно меня к парню с волчьими глазами припаяли намертво. К несчастью, он слушал меня – но не слышал – и не собирался отказываться от леса.

Впрочем, благодаря ему я узнала главное. Ключ ко всему – Кера. Или зеленоглазая – так я ее прозвала про себя. Она имеет власть над Джен, а значит, и над Риком. Она должна отказаться от леса, и тогда остальные пойдут за ней.

Она должна поверить мне. Должна.