«Нокия» вибрирует. Наверное, Рик – кто еще может написывать посреди ночи?

Уведомления – Одно новое сообщение – Открыть

SMS от абонента Dancing Queen 16

Почему?

Пальцы дрожат. Dancing Queen – так Кера указана в моем списке контактов.

Стереть сообщение – Выключить телефон – выключить, да, выключить.

Горит, горит, тело горит, внутри – пожар. Это не метафора, не сравнение, не гипербола, это буквально – пожар: пижама мокрая от пота, так жарко, что хочется содрать кожу, освободиться от липкой тяжести, а заодно от себя самой. Комнату затопила темнота. От нее не спрятаться, не спастись: всему району ночью отключили электричество.

Темнота пахнет потом и сыростью. Дождем, нескончаемым, неутомимым – и каким угодно, только не обычным земным. А сон все не идет. Убегает, играет в прятки, кажется, лови не лови, все равно не поймаешь.

Переворачиваюсь со спины на бок, с бока – на живот, снова на бок, снова на спину, снова на живот, на бок, на живот, на спину, на бок. Держу глаза закрытыми, считаю до ста, считаю овец, считаю все прочитанные книги – а потом и все непрочитанные, считаю, считаю, считаю. Нет, все без толку.

– Почему? – вспыхивает изумрудным неоном в темноте.

– Почему? – спрашивает абонент Dancing Queen.

– Почему? – буквы на сером экране «Нокии» черные, строгие, неотвратимые в своей черноте и строгости. Буквы как приговор, как точка невозврата, как одна бесконечная тоскливая мелодия, как болезнь, пожирающая изнутри орган за органом, клетку за клеткой. Еще чуть-чуть – и ни кусочка не останется.

Включить телефон – Сообщения – Написать

SMS абоненту Darkness, my old friend

приходи если вдруг не спишь пожалуйста приходи

чп

Отправить, отправить, отправить – черт, почему пальцы не попадают по кнопкам? Впрочем, нет, этот вопрос неправильный, а правильный – вот: как и кто отправил сообщение с номера мертвеца? Разве смерть – не уважительная причина для сотового оператора заблокировать клиента, уничтожить его цифровой аватар, стереть из системы, почему, почему, почемупочемупочемупочему…

– Хватит! – кричу в пустоту, рывком поднимаюсь, но вокруг – никого.

Только ночь по-прежнему стучит паучьими лапками дождя по стеклу, дышит сыростью в открытое окно, ток‐ток‐ток, почему-почему-почему. Кажется, есть такая пытка: людям дают слушать, как капает вода, просто вода, ничего особенного, правда же, но нет нет нет кап кап кап голова голова голова болит болит болит сильнее сильнее сильнее невыносимо не вы но си мо по че му почемупочемупочему

говорят у воды есть память говорят вода может мстить любить скучать

может ли мертвец мстить любить скучать

может ли писать сообщения с того света

может ли однажды забыть

простить

оставить в покое

стоп что это

светящийся шар в обесточенной заоконной темноте

сгусток мертвенной белизны

белый как пустота как нулевая точка отсчета

белый как ледяная бесцветность волос керы

белый как смерть

свет все ближе все ярче все неотвратимее

еще чуть-чуть и поглотит и тени и комнату и меня

все вокруг

– Не подходи! – кидаю «Нокию» прямо в светящийся шар. Он уворачивается и посмеивается:

– Тише, сестренка, бабку разбудишь – и конец тайным встречам.

Щелк – шар гаснет, щелк – снова зажигается.

– Видишь: никакой черной магии, только волшебство технологий. – Электрическое сияние фонаря обдает лицо Рика холодом, делает старше и строже.

– Биологический тебя не хватится?

– У него нет сентиментальной привычки проверять, как спит его ангелочек. Так что все ок. Останусь у тебя, завтра вместе пойдем на идиотское школьное собрание, – Рик садится на кровать, как всегда, слева от меня.

Место Керы было справа – она любила спать у стены. Идея тайных ночевок тоже принадлежала ей. Кера приходила через день – или лучше сказать «через ночь»? – стучала в окно – два громких удара и три потише, наш условный сигнал, – я пускала ее, а она шутила: «Ох уж эти привилегии первых этажей». Я до сих пор сплю посередине кровати и пытаюсь порой в полусне нащупать знакомое тепло справа. А потом каждый раз в панике просыпаюсь: где Кера?

– Ты писала про ЧП, – напоминает Рик.

Точно, ЧП – как еще назвать SMS с того света? Начинаю рассказ, но чем больше говорю, тем больше кажется, что Рик мне не верит. Вот-вот – и рассмеется. Когда заканчиваю, Рик скептически приподнимает бровь:

– Давай проясним: к тебе уже пару ночей подряд ломится призрак Керы, злобно нашептывает «Впусти меня», а теперь начал посылать эсэмэски? Что ж, ты живое доказательство, что недосып и стресс – дьявольское комбо. Можно начать видеть всякое без наркоты и шизофрении.

– Хочешь сказать, что веришь в ту сторону, а в призраков – нет?

Рик хмыкает:

– Ту сторону я видел. А призрака нашей злобной подружки – нет.

– А на той стороне, по-твоему, кто нам встретился? Клоун из «Оно»?

– То, что встречается на той стороне, остается на той стороне. Если мы правда встретили Керу…

– Боги, ну и сила отрицания! – закатываю глаза.

– …если она нам не почудилась – а я не исключаю вариант коллективной галлюцинации в нашем с тобой состоянии, – упрямо продолжает Рик, – то есть хорошая новость, без шуток: Керу забрал лес, и мы, возможно, еще встретимся. Но даже если это так, тут ее быть не может. Точка.

Я понимаю. Правда понимаю. Рик хочет жить нормальной жизнью – нормальной настолько, насколько возможно, – и я тоже. Но нельзя закрыть глаза и сделать вид, что мы в домике.

Больше нельзя.

– Хочешь сказать, я себе все придумала? – стараюсь казаться спокойной, но выходит плохо. – Может, отправим меня в Страну чудес? Пусть мне там сделают лоботомию, как Кере.

Рик вздрагивает – воспоминание о Стране чудес у него, ясное дело, не самое лучшее, – мрачнеет и отводит глаза.

– Иногда, когда мы сами себя хотим наказать за что‐то, – говорит медленно, будто подбирая слова, – воображение творит с нами странные штуки.

Не хочу продолжать дальше этот разговор. Рациональность Рика раздражает, почему‐то хочется, чтобы он запаниковал со мной, разозлился, начал строить гипотезы, да что угодно, только перестал рассуждать о произошедшем таким спокойным и взрослым тоном.

Молча протягиваю телефон. Рик читает SMS от Керы, еще и еще, как будто если долго гипнотизировать взглядом «почему», то буквы сложатся в какое‐то новое послание. Наконец сдается и возвращает «Нокию»:

– Не хочу снижать градус драмы, но сообщение с вероятностью 99 % – не роковое послание – хотя, признаю, это в стиле Керы, – а чей‐нибудь максимально тупой розыгрыш. Отреагируешь – окажешься под подозрением – если не полиции, так дворовых. Помнишь наш план?

– Сидеть тихо и не отсвечивать, пока идет следствие?

– Именно. Так что я бы на твоем месте забил. И выспался бы хорошенько, а то скоро не только призраки, но и стулья заговорят.

– А если наш таинственный шутник не просто выкрал телефон Керы и решил развлечься, а… – судорожно подбираю слова вместо запретных и саднящих. – Вдруг этот кто‐то узнал о нас, о ней, о том, что…

– О чем? Что мы такого сделали? – резко перебивает Рик. – Хотя постой, я сам отвечу. Мы ничего не сделали. Мы ни в чем не виноваты. Повторяй трижды в день перед зеркалом, пока сама не поверишь. Иначе пропадешь, поняла? Если простая эсэмэска так выбила тебя из колеи, представь, что будет, если тебя вызовут на допрос?

По другую сторону оконного стекла призрачные мы сидим в бледном пятне голубого света, со всех сторон окруженные дождливой темнотой. Потусторонний Рик улыбается:

– Все, хватит на сегодня экзистенциального ужаса, пора спать.

Его двойник из плоти и крови касается горячими пальцами моей щеки, заставляет взглянуть на себя:

– Эй! Все будет хорошо, я обещаю.

Не будет, ничего уже не будет хорошо, ничего и никогда – или не никогда, а долго, очень долго. Что, в сущности, практически то же самое, что никогда. Но какая разница? Здесь и сейчас я не одна. Поэтому можно просто положить голову на родное плечо, закрыть глаза, раствориться в запахе мяты и сигарет, запахе Рика, запахе безопасности и дома.

Настоящего дома.

Стоит выйти на улицу, в промозглую серость, как утренний воздух холодит лицо, забирается под одежду и пробегает колючим ознобом по коже. На торце дома темнеет свежее граффити – каменный гигант, состоящий из обломков высоток и бетона, застыл над лесом с занесенным для удара кулаком. Подпись: «До финальной битвы Рагнарека осталось 3… 2… 1…»

Рик закуривает, щурит красные от недосыпа глаза:

– Вовремя директриса решила устроить цирк уродов.

Конечно, он об «экстренном собрании учащихся», на котором планируется «обсудить трагическую ситуацию с Катей Нюктовой».

– Занудствуешь, как столетний вампир, которого все заколебало, – смеюсь.

– Почему «как будто»? Мне уже давно семнадцать, Белла. А теперь серьезно – помнишь, что мы должны делать сегодня?

– Сидеть и не отсвечивать.

– Хорошая девочка, – Рик закидывает мне руку на плечо, подмигивает.

Вдруг его лицо меняется. Посреди Пьяного двора падает на колени женщина, поднимает острое лицо к небу и начинает выть с какой‐то волчьей безнадежностью.

Рик бросается к ней, я – за ним.

Черт, ну почему это должно было случиться именно сегодня?

Укус, вскрик, удар, «пустите», удар, удар, «черт, губа», «боги, прекрати, пожалуйста», еще один удар, на этот раз – по виску, висок вспыхивает болью, всхлип, всхлип, всхлип, прыжок, падение, всхлип, чириканье чужих ногтей по косухе, всхлип, всхлип, истошное «аааааааааааа» и «пустите, пустите, пустите».

Женщина бьется в наших руках, глаза голубые, мутные, – не глаза, а лунные камни. Кожа на лице такая тонкая, такая бледная, что сквозь нее будто просвечивает жемчужная белизна черепа.

– Ты как вышла из дома? Принимала таблетки сегодня? – разбитая губа Рика влажно блестит.

– Надо искать. – Женщина уже не дерется, не царапается, не кусается, нет, она садится на землю, раскачивается из стороны в сторону, как маятник в напольных часах. – Минем улым 17искать! Юра! Юрочка, где ты?! Юрочкааааа…

– Перестань. Вставай, простудишься, – Рик пытается поднять тетю Айгуль.

Она отмахивается, продолжает раскачиваться – туда-сюда, туда-сюда. Ее расстегнутое пальто перепачкано чем‐то красным, а под ним – грязная ночная рубашка и больше ничего. Тетя Айгуль вязнет босыми ногами в земляной жиже, завывает всё громче и громче:

– Юрочкааа! Пропал мой Юрочка, нет его нигде!

Раздается хохот. Руслан идет к школе, за ним – Существо. Они смотрят на нас и перешептываются. Злость разливается жаром по венам. Встречаюсь взглядом с Русланом. Тот усмехается, одними губами шепчет «До встречи в школе», а потом вместе с Существом скрывается за поворотом.

Рик, кажется, никого и ничего не замечает, кроме матери (назвать ее «биологической» язык не поворачивается).

– Успокойся, әни, посмотри на меня! Я здесь, слышишь? – Опускается на колени, так, чтобы лицо оказалось на уровне материнского, заглядывает тете Айгуль в глаза. Та усмехается недобро и с силой отталкивает:

– Какая я тебе әни?! С ума, что ли, сошел? Ты мне не сын! Мой Юрочка добрый, хороший, а ты отравленный, все вы отравленные тут, все, все, все! – вскакивает. – Убирайся! Не мешай! Надо Юрочку спасать, забрать надо Юрочку далеко-далеко, чтобы ты, Федор, нас не нашел, не нашел, никогда не нашел… подальше от этого проклятого района, подальше, подальше…

Тетя Айгуль застывает, смотрит в одну точку, продолжает бормотать что‐то, но уже на татарском. Рик пользуется моментом, ловко скручивает мать, а та снова ревет зверем в его руках:

– Тебя зло пожирает, зло, зло, зло! Косточка за косточкой, а ты и не видишь! – а потом внезапно затихает, поскуливает по-собачьи и бессильно повисает на шее у сына.

Тетю Айгуль я не видела больше года: Рик редко зовет в гости – обычно приходит сам. В нашу последнюю встречу его мать была спокойнее: ни драк, ни укусов, ни истерик.

Рик гладит тетю Айгуль по спине, напевает что‐то, как маленькой.

– Я не знала, что ей так плохо, – говорю тихо, – почему ты ничего не говорил?

– У тебя миллион своих проблем, а я сам себе психолог, – голос Рика царапает холодом.

– Давай никуда не пойдем? Доведем ее до дома вместе и…

– Нет, ты должна идти, это важно. Если тебя не будет, все заметят, – качает головой Рик. – Я скоро буду. Правда, Джен, расслабься, я с ней справлюсь. Как будто в первый раз.

Смотрю ему и тете Айгуль вслед. Становится гадко от мысли, что в последние месяцы мы говорим только обо мне или Кере. Кажется, мы отвыкли обсуждать что‐то еще, и это моя вина. У Рика явно есть от меня секреты, и вряд ли состояние тети Айгуль – единственное, что он скрывает.

«Слушай старших», «Будь послушным», «Не хами», «Улыбайся», «Не считай себя лучше других», «Помни: все равны» – девочка на плакатах с назидательными лозунгами выглядит бесцветной, как Катя, одета опрятно и скромно, как Катя, смотрит пустыми глазами, как Катя, совсем как Катя. Девочка так давно висит в школьных коридорах, что уже успела выцвести на солнце до зомби-голубизны.

В актовом зале кисло пахнет потом. Черный низ, белый верх, одинаковые рубашки, одинаковые стрелки на брюках, одинаково начищенные до блеска ботинки у мальчиков и туфли – у девочек. Ровесники-живяки выглядят так, будто в актовый зал сгрузили партию манекенов, рекламирующих школьную форму.

За мной – шлейф смешков и шепотков: если у тебя красные волосы, смоки айс и шипастая косуха, сложно остаться незамеченной. Показываю фак – не кому‐то конкретно, а всем сразу – и сажусь на последний ряд.

Вдруг – тишина. Живяки разом встают. Головы опущены, глаза в пол, руки вдоль тела. Зал весь дышит как один – или, вернее, не дышит. Ждет.

Стк-стк-стк – каблуки отсчитывают ритм четко, как часы. Бум-бум-бум – вторит им тяжелый, армейский шаг ботинок.

Входят трое. Директриса, Ирина Леонидовна, или просто Черным-по-белому – за любимую фразу «Для особо одаренных правила школы написаны черным по белому, почитайте на досуге». Глава района Платон Орфеев, загорелый и мускулистый, в спортивном костюме расцветки милитари. И наконец, Федор Павлович – черт, а он что тут делает? Видимо, пришел как представитель родительского комитета школы. Ткань строгого делового костюма на биологическом Рика отливает металлом, под цвет седеющим волосам, глаз не видно под сверкающими стеклами очков.

Вслед за Черным-по-белому, Платоном Орфеевым и Федором Павловичем в зал заходят учителя, среди них – желтая вспышка: тетя Света. Она оборачивается – и встречается со мной взглядом. Опускаю глаза, делаю вид, что занята рассматриванием своих рук. Забинтованные костяшки пальцев начинают неприятно ныть.

Черным-по-белому откашливается и хочет что‐то сказать, как вдруг – протяжный скрип. Из темноты коридора появляется Рик, весь в черном и коже, такой непомерно длинный и бледный, что автоматически хочется пошутить про вампиров.

– Можно? – спрашивает подчеркнуто вежливо. Его голос растекается гулким эхом по залу.

– Сначала извинись за опоздание, Юрий, – в голосе Федора Павловича лед, на губах улыбка. – Ты пришел последним, как видишь.

Рик криво усмехается, его глаза – сталь и сумрак.

– Увы, задержали семейные обстоятельства, – акцент на слове «семейные». – Может быть, мне стоит рассказать о них поподробнее?

Вена на лбу Федора Павловича пульсирует, и кажется, что у него под кожей – змея, вот-вот бросится.

– Садитесь, Юра, и не отвлекайте нас больше, – вмешивается Черным-по-белому.

Рик идет ко мне через весь зал, его мартинсы звенят цепями, зло и громко, будто нарочно. Он, я, Федор Павлович, живяки и разговоры о Кате – то еще комбо. Как быстро все пойдет наперекосяк?

Говорят по очереди: сначала – Черным-по-белому, потом – Платон Орфеев. Им жаль, что Катя умерла «такой трагически юной», на пороге «счастливой взрослой жизни». Что Катя могла бы однажды «принести пользу обществу как жена и мать». Что Кати не стало, когда она только‐только «сошла с кривой дорожки самомнения и самолюбования» и начала «приходить в чувство». «Проще говоря, из неудобной Керы превратилась в удобного живяка», – усмехается Рик.

Что раньше «некоторых других» поняла: «в бунте ради бунта нет ничего хорошего», «в свободе ради свободы тоже». Что все мы – один механизм, каждый из нас – винтик единого целого, поэтому мы должны жить, дышать, работать слаженно, «как часы». Катя «совершила много ошибок, общалась с плохой компанией, регулярно огорчала свою чудесную маму», но в конце концов ей «удалось понять, где ее место и в чем предназначение».

Значит, потеря вдвойне тяжела. И виновного надо наказать «со всей суровостью».

– С некоторыми из вас успела неформально пообщаться полиция. Теперь следователи хотели бы официально поговорить со всеми, кто знал Катю. О датах бесед Ирина Леонидовна сообщит в частном порядке, – говорит Платон Орфеев. – Ваши родители уже дали согласие на беседу. Личная просьба: если вы что‐то знаете об убийстве, не молчите.

Зал уже давно не зал, а Существо. Существо перемигивается, переглядывается, перешептывается, Существо то и дело царапает по нам взглядом. Кажется, еще чуть-чуть, и оно бросится на нас, закричит что‐то вроде «попались!», торжествующе и громко, как в мультфильмах, когда одно бешеное «ааааа» расходится взрывной волной и сносит здания и города.

Рик касается моей руки:

– Держишься?

Киваю, Рик усмехается:

– Лгунья. Потерпи, скоро все кончится.

Тепло его пальцев передается моим. Становится спокойнее. «Скоро все кончится», – твержу про себя как спасительное заклинание. Скоро все кончится, скоро все…

– Вестова, Демиров! О чем вы там так самозабвенно общаетесь? Встаньте оба, – голос Черным-по-белому рикошетит от стен прямо в нас. – Поделитесь своими мыслями. Думаю, все хотят послушать.

Существо снова оборачивается в нашу сторону. У Федора Павловича немигающий взгляд василиска: кажется, будешь смотреть слишком долго – окаменеешь или упадешь замертво. Тишина такая напряженная, что почти чувствуется электрическое покалывание душного воздуха. Щеки горят от унижения, злость наполняет сердце до краев едкой кислотой.

– Вы, Вестова, позор женского коллектива нашей школы. Только посмотрите на себя: будто пришли на панель, а не в учебное заведение, – Черным-по-белому чеканит слово за словом; краем глаза вижу, как Рик сжимает и разжимает кулаки. – Чтобы я больше не видела этого вызывающего наряда. Вы же девушка! А теперь вы, Демиров, – отворачивается от меня и переключается на Рика, – Демиров! Юра! Вы почему на меня не смотрите? Не хотите отзываться на свое имя?

– А у меня нет имени, – говорит Рик. – По четвергам можете называть Иваном. По средам и пятницам – Алешей, а в начале недели – Митей.

– Вы считаете уместным шутить в такой день, Юра?

– А я и не шучу. Просто собираюсь поделиться всем, что накопилось. Вы же этого хотите, так, Ирина Леонидовна?

Глаза Рика опасно блестят, взгляд – стылый и темный, обжигает яростью. Черт, только не это! Не делай глупостей, пожалуйста, не делай глу…

– Прошу вас, Демиров, говорите, не стесняйтесь.

– Что мне в том, что виновных нет, и что все прямо и просто одно из другого выходит, и что я это знаю, – мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя 18, – голос Рика звучит все громче и громче, пока наконец не заполняет собой зал. Кровь стучит набатом в висках, пот выступает на лбу – как мне остановить этот идиотский театр одного актера, как, черт возьми?! – И возмездие не в бесконечности где‐нибудь и когда‐нибудь, а здесь уже, на земле, и чтоб я его сам увидал… Продолжать?

Часть меня хочет его остановить, прошипеть: «Ты что, сдурел?», заткнуть рот. Другая понимает: поздно. Рик долго терпит, но если вышел из себя – не остановишь.

– Продолжайте, если наглости хватит. Не отказывайте себе в удовольствии, – голос директрисы звучит измученно, как будто она не спала пару суток.

Федор Павлович смотрит на сына так, словно пытается сжечь заживо взглядом. Рик вскидывает голову:

– Не для того же я страдал, чтобы собой, злодействами и страданиями моими унавозить кому‐то будущую гармонию. Я хочу видеть своими глазами, как лань ляжет подле льва и как зарезанный встанет и обнимется с убившим его. Я хочу быть тут, когда все вдруг узнают, для чего все так было. – Делает паузу и добавляет тише: – А теперь кое-что лично от меня. Вам интересно, кто убил Катю? Хотите, скажу?

Бом-бом-бом – только я это слышу, только для меня звонит колокол, только по мне он звонит? – и зарезанный встанет – бом-бом-бом – и обнимется с убившим его – бом-бом-бом – у Федора Павловича серое лицо, не кожа, а пористые бетонные стены районных девятиэтажек, – бом-бом-бом – вам интересно, кто убил Катю, вам интересно, кто убил, вам интересно, кто?..

– Вы, – усмехается Рик, серые глаза так потемнели, что кажутся двумя угольками, – Вы все – и каждый по отдельности – вашу ненаглядную Катю и убили.

Наступает тишина, тяжелая и такая плотная, что, если захотеть, можно пощупать.

– Значит, так, Демиров. И вы, Вестова. На следующей неделе будет организован внеочередной педсовет – там мы обсудим, откуда у вас столько нездорового желания быть не такими, как все, и как вам помочь с этим справиться. А во‐вторых – вы позволите, Федор Павлович? а вы, Платон Германович? – а во‐вторых, вон отсюда. Оба.

Молча выходим из зала. Существо смотрит нам вслед десятками глаз, усмехается десятками ртов. Надо идти, просто идти не оглядываясь и, главное, подальше отсюда. В коридоре Рик останавливается и шепчет:

– Я зря сорвался. Просто, знаешь, все навалилось, и әни, и… – замолкает, закусывает губу, будто запрещает себе говорить. Хочу успокоить, сказать, что, в сущности, Рик повел себя как обычно и наоборот, пожалуй, было бы странно и даже подозрительно, если бы мы сидели тихо и чинно, как два ангелочка. Что, если нужно, мы можем поговорить прямо сейчас. Что я всегда рядом, пусть в последнее время и плохо это показываю.

Но не успеваю – Рик надевает обратно маску неприступной иронии, шутовски салютует захлопнувшейся за нами двери актового зала и тянет меня к выходу.

На улице – пробирающая до костей свежесть, на улице – беспорядочное месиво луж, все – в темных пятнах. Приглядываюсь – дыхание перехватывает. Это не пятна, это никакие не пятна – это птицы, десятки мертвых птиц. Мертвые глаза смотрят на меня безмятежно, весело, как будто всё как надо. Как будто внезапный птичий звездопад – обычное дело. Как будто сказки не врут и все пернатые и правда однажды, рано или поздно, скидывают земную оболочку и отправляются на зимовку в посмертие, в вырай 19, в вечную весну, куда угодно – прочь от камня и бетона, прочь от серой московской зимы, выжигающей все цвета.

Прохожие ахают и охают, ужасаются и крестятся – «правду говорят, точно конец света близко!» – а мы стоим, стоим, стоим, не в силах сдвинуться с места, не в силах отвести глаз от погибших птиц.

«Нокия» в кармане косухи вибрирует.

Разблокировать экран – У вас одно новое сообщение – Прочитать

SMS от абонента Dancing Queen

Почему вы сделали это со мной?

Кажется, будто из легких разом выкачали весь кислород. Эта SMS – уже слишком. До нее еще можно было держаться, но она – пресловутая последняя капля, и я сейчас задохнусь, задохнусь, задохнусь.

Едва удается выдавить хриплое:

– Все еще думаешь, что это дурацкий розыгрыш?

Рик успевает подхватить меня прежде, чем все вокруг распадается на рой черных точек и я проваливаюсь в темноту.