Воздух жарко дрожит, плавится, прилипает к ржавому от солнца телу. Сразу вспоминается липкая, засиженная мухами клеенка на обеденном столе. Приклеешься локтем – черта с два освободишься. Если бы это был обычный вечер, я бы никуда не пошла. Ключевое тут «если бы».

Мы с Джен ходим на летние ночевки друг к другу с первого класса – с того самого дня, как стали подругами. Ее биологическая много работает – берет кучу смен в больнице, – а в остальное время устраивает личную жизнь. Бабка с весны до поздней осени на даче. Летние ночи – наше время, только наше. Единственное, что осталось на двоих с тех пор, как появился Рик.

Лето поднимается душным паром от температурящей земли, из-за смога тяжело соображать: вокруг Москвы горят леса. Все, кроме нашего. До подъезда Джен передвигаюсь перебежками – от тени до тени. Район весь – асфальт и бетон, лежит могильной плитой на земле и всех непроклюнувшихся семенах. Нет ничего правильнее цветов, пробивающихся сквозь каменное и неживое. Но в мире, где асфальт – норма, цветы – преступление.

В подъезде Джен гарью воняет еще нестерпимее – кто‐то, кажется, попытался сжечь мусорную корзину. Нажимаю на дверной звонок. Джен появляется на пороге и тревожно хмурится.

– Не ждала так рано, – она почти смущена. – Проходи.

– Привет, – раздается еще один голос.

Высокий парень неловко салютует двумя пальцами от виска. Рик. Гребаный Рик.

Хохочу – и не могу остановиться. Надо было догадаться, что рано или поздно Рик отберет у меня и ночевки. Что Джен не шутила, говоря, как нечестно его не приглашать. Что у нее развилась маниакальная жажда справедливости (та сторона в каждом обострила лучшее и худшее). Что в представлении Джен мы – один чудовищный трехголовый сиамский близнец, и разделиться для нас равно смерти.

Мы везде ходим втроем. Мы всегда втроем. Даже на той стороне… особенно на той стороне. Иногда я мечтаю, что один из нас оттуда не возвращается.

Легко угадать, кто именно.

– Может, мне лучше уйти? – Рик бросает на меня быстрый взгляд.

Запрещенный прием: нельзя смотреть так. Можно – с торжеством, страхом, ненавистью, да хоть с детским ликующим «выкуси!». А с жалостью – нельзя. Спрашивать совершенно серьезно, можно ли уйти, – тоже. Это все равно что опустить шпагу в начале дуэли и отказаться драться. От благородной глупости у меня всегда сводит зубы.

Что ж, раз Рик отказывается меня не любить – придется ненавидеть его с удвоенной силой. Ради баланса во вселенной.

Разумеется, Джен никуда не отпускает Рика. Он заполняет собой все пространство. Разговаривает с Джен, рассматривает книги, рассказывает про книги, восхищается книгами. Боги, мы уже поняли, что ты задрот и перечитал все заумные тексты планеты. Не обязательно об этом напоминать каждый раз.

Наконец Рик включает Боуи. Чертов Боуи, терпеть его не могу. Но я снова в меньшинстве. Джен подпевает, смеется, пытается подобрать мелодию на гитаре.

1:0 в твою пользу, Рик.

Гори-гори ясно,

Чтобы не погасло!

Дети в Пьяном дворе играют в пожар. Голоса долетают до нас эхом. Гостиную заливают багровые сумерки – цвет краски, которую я выбрала для волос Джен.

– Мне понравится? – спрашивает она, перехватив мой взгляд в зеркале. – Может, хотя бы намекнешь, какой оттенок?

Красный – как кровь, как небесный пожар, как твое имя. В этом мы с тобой похожи: для нас все цифры, буквы и имена имеют цвета.

– Сюрприз, – усмехаюсь. – Эй, не дергайся! А то не смогу нормально нанести краску.

Рик продолжает разглядывать библиотеку, берет с полки томик Бродского, мой подарок Джен на прошлый день рождения. Кажется, Рик безошибочно находит мое, вычисляет мое, забирает мое – это его талант. Листает книжку, читает заметки на полях. Наши с Джен. Только наши. Только для нас.

– А биологический точно разрешил тебе остаться, Рик? – выбираю самую невинную из своих улыбок. – Если надо домой, мы не обидимся, честно. Не хотим, чтобы тебя прибили или покалечили. Как же мы будем без тебя?

Джен царапает взглядом. Рик напрягается, будто каменеет всем телом.

– Не переживай, я живучий, – смотрит мне прямо в глаза.

Глянь на небо – звезды горят,

Журавли кричат:

– Гу, гу, убегу!

Смываю краску с волос Джен. Шумит вода. Пока мы в ванной, Рику нас не слышно.

– Он теперь все время будет с нами тусить? – не выдерживаю.

– У меня идея: может, попробуешь хотя бы раз поговорить с ним по-человечески? – в голосе Джен лед. – Так, для разнообразия.

Алые брызги повсюду; так влажно и остро пахнет аммиаком, что щиплет в глазах.

– Ай! – вскрикивает Джен. – Кипяток! Хочешь сварить заживо?!

– Прости, случайно.

Гляди-гляди, не воронь,

А беги как огонь!

В гостиной повсюду расставлены свечи – Джен ненавидит искусственный свет, предпочитает живой огонь. Рик сидит на полу по-турецки. Читает и делает вид, что меня не существует. Сажусь рядом, почти вплотную. Рик вздрагивает, как от удара.

Улыбаюсь. Забавный факт о Рике: он ненавидит, когда его касается кто‐то, кроме Джен. Не человек, а собака – верит только хозяйке.

Специально придвигаюсь еще ближе, делаю вид, что хочу убрать с его щеки ресницу, наслаждаюсь эффектом – в глазах Рика мелькает нечто, похожее на страх. Внезапно все выходит из-под контроля. Рик меня отталкивает, крик, вспышка. Свечи, кажется, я задела спиной свечи.

Гори-гори ясно,

Чтобы не погасло!

Вижу все как будто со стороны.

– Ты горишь! – Джен бросается ко мне, тушит дымящиеся волосы руками. Сереет от боли, но убивает пламя. Не дает ему убить меня.

Рик исчезает – и появляется откуда‐то со льдом в полотенце. Прикладывает к ладоням Джен, смотрит на меня с немой яростью. Хохочу и не могу остановиться.

1:1.

Рик ложится прямо на полу, тихо чернеет изломанной тенью, не поймешь – дремлет или сторожит твой сон, Джен. Мы на твоей кровати, вдвоем, только вдвоем: тут нет места на троих. Ты спишь и улыбаешься кому‐то – знать бы кому. Знать бы наверняка.

Мне нравится смотреть на твои перевязанные руки. Нравится, что ты обожгла ладони ради меня, из-за меня, об меня. Нравится, что ты сделала бы это еще раз – если бы было нужно.

Звучит нездорово. Как подобное может нравиться? Но дело тут не в боли – ее я не люблю и тебе не желаю, могу чем и кем угодно поклясться, – а в любви. Сестринской, дружеской, называй как хочешь. В том, что я впервые за долгое время – с тех пор как между нами появился Рик – почувствовала ее, эту любовь.

Поняла, что я все еще значу что‐то в нашем долбаном треугольнике.

До тебя я никогда не играла по-настоящему с другими детьми. Не в смысле «ой, я бедная несчастная одинокая девочка, никто не хотел со мной дружить». Я сама не хотела ни с кем дружить. Мне было скучно с другими.

В три года я научилась читать. Биологическая волновалась.

– Будешь слишком много читать – испортишь глазки. А очки девочкам не идут, Катенька, – вздыхала она.

– Ты так сложно говоришь, Катенька, никто тебя не понимает, все жалуются, – переживала.

– Дети-гении всегда плохо кончают, Катенька, – твердила.

К счастью, я не была гением. Я была собой. Делала только то, что мне интересно, и так, как мне интересно.

В конце концов биологическая решила, что все мои проблемы – из-за книжек не по возрасту. Начала подсовывать детские, «для девочек», а я тайком брала взрослые из домашней библиотеки. Вся квартира была в подарочных изданиях классики. Биологическая купила когда‐то, во времена «больших денег», кучу книг – для красоты. Золотые обрезы, обложки из натуральной кожи. Книги пахли зверем и деревом. Свободой. Лесом.

Может, дело правда было в книжках – другие дети не понимали, как со мной играть. Им становилось скучно, тяжело, сложно. Им становилось не по себе – очевидно, не всем нравятся истории про борьбу с ведьмой-людоедкой или охоту на призраков. Детям хотелось играть в привычное, скучное, понятное. Без побочек в виде ночных кошмаров.

Мне было плевать. Либо игра по моим правилам, либо никак. Одиночество не пугало, скорее – наоборот.

В детском саду воспитательница постоянно вызывала к себе биологическую.

– Ваша дочь – не ребенок, а зверенок!

– Кусается, толкается, ничем никогда не делится!

– Нужно показать ее специалисту – девочка совсем не умеет дружить!

Биологическая плакала – «Почему ты не можешь быть нормальным ребенком, как все, Катенька?», – а я смеялась. Я не могла иначе. Плакать я все равно не умела.

Последний раз я попыталась это сделать на похоронах отца, еще до школы. Но не смогла. Вместо этого – расхохоталась. Я смеялась, смеялась, смеялась – и не могла остановиться, задыхалась смехом, захлебывалась им, тонула в нем. Но никто, конечно, не пришел на помощь.

В первый день первого класса родители собрались в Пьяном дворе – «детей сдружить, все‐таки одиннадцать лет вместе учиться!». Я по-прежнему не хотела ни с кем общаться. Всех одноклассников я уже знала в лицо: не первый год жили бок о бок, гуляли в одном дворе. Никто из них не вызывал во мне интереса.

Так что я сразу отправилась строить ведьмин круг из камней и осенних цветов. Разумеется, одна.

Ты сама подошла, пухлая смешная девочка в аккуратном платье. Дождалась, пока я соизволю на тебя взглянуть, и очень вежливо поинтересовалась, как играть в «эту игру».

– Отвали, – отрезала я. – Все равно не поймешь.

Ты не обиделась, наоборот – засмеялась, как будто услышала смешную шутку.

– Меня Женя зовут, кстати. А твое имя как? – конечно, тебе просто нужен был предлог продолжить разговор. Ты наверняка знала, как меня зовут.

Взрослые тебя называли «юродивая» – я знала, что это значит, из книжек. Они не врали. Ты действительно была юродивая. На всю голову.

Ты громко и без всякого стеснения разговаривала со всеми бездомными животными, подкармливала каждого, кого могла, несмотря на ругань дворников. Кажется, чем грязнее и страшнее был зверь, тем сильнее ты его жалела. Когда кошек в подвале твоего дома перетравили, ты плакала на улице при всех, плакала так яростно, что носом пошла кровь. Стоило бы испугаться – но бояться, как и плакать, у меня выходит из рук вон плохо. Я только подумала, что красный тебе к лицу.

До сих пор не знаю, почему ты ко мне подошла и так упорно не хотела уходить. Потом ты говорила, что в день, когда мы познакомились, я показалась тебе самой одинокой девочкой на свете – и ты решила, что нужна мне. Забавно: до нашего разговора самой одинокой на свете я считала тебя.

Ты оказалась терпеливой подругой. Готовой следовать за мной куда угодно, делать что угодно, играть какую угодно роль. Когда я предложила закрепить нашу дружбу клятвой на крови, ты безропотно разрезала руку, ты так старалась не плакать: знала, что я не люблю сопли и слезы.

Ты настолько подходила мне, что вдали от тебя становилось страшно – вдруг я все выдумала? Вдруг я тебя – выдумала? В конце концов, я не умею дружить, помнишь?

Мы начинали скучать друг по другу сразу же, как только расходились по домам. Мы обсуждали все свои сны, даже самые скучные. Тосковали, если приходилось расставаться на каникулах, разъезжаться по дачам и летним лагерям. Каждый раз считали дни до встречи – и заболевали, если подолгу не виделись.

– Дружба у вас какая‐то неправильная, так не дружат, – твердили биологические.

Наверное, они нас и сглазили. Рано или поздно ты должна была измениться. Может, в Жене всегда дремала Джен. Хотя иногда с трудом верится, что вы – один человек.

Женя всего боится, Женя хочет быть невидимкой. Женя – моя самая верная тень, Женя нуждается в защите, Женя – девочка-глина, лепи всё что хочешь.

Джен в хорошие дни – девочка-камень, в плохие – девочка-огонь. Джен хочет играть на равных, любить на равных, злиться на равных, Джен – то самый спокойный человек на земле и камертон нормальности, то дикий лесной пожар – если вспыхнет, уже не потушить. Джен слишком Джен, чтобы быть чьей‐то тенью. Даже моей. А может, особенно – моей.

Кажется, Женя в тебе начала умирать еще до леса. В тот день, когда в нашей жизни появился он. Странный мальчишка, который смотрел на тебя так же, как ты – на меня. Он так и не понял смысла фразы «третий лишний». И никак не оставит нас в покое.

Но этот вопрос я решу. Вечно терпеть его рядом я не собираюсь.

Утром по дороге домой замечаю очередную парочку в Пьяном дворе. Парень и девушка целуются – неумело, громко, с хищным причмокиванием. Впиваются друг в другу в губы так, будто это не поцелуи, а акт каннибализма.

Смог от горящих лесов очевидно плохо влияет на голову. Вдруг все ровесники-живяки стали страдать от любви, искать любви, тупеть от любви, оставлять под окнами домов признания в любви – кажется, кто‐то нажал на невидимую кнопку и запустил в каждом одну и ту же программу.

При мысли о «женихах» – так парней называет биологическая – передергивает. Первый и последний «жених» случился в дошкольном детстве.

Руслан Орфеев – сын лучшей подруги биологической. Жених был глух на одно ухо и пах неприятно: потом, детским шампунем и супом, почему‐то всегда гороховым. Требовал, чтобы я делилась игрушками. Сопел и багровел, когда ему отказывали. И быстро переходил от нытья к дракам.

– Бьет – значит любит, – смеялись биологические, обе, в один голос.

– Милые бранятся – только тешатся, – повторяли раз за разом.

– Вырастут – поженятся! – умилялись.

За год до того, как мы пошли в первый класс, биологическая жениха начала меняться. Из глаз исчезла стеклянная пустота – кукла превратилась в живую женщину. Биологическая жениха больше не смеялась над шутками моей, больше не называла нас с Русланом идеальной парой, больше не рассуждала о любви.

А однажды схватила жениха за руку, занесенную для удара, и прошептала:

– Ты не понимаешь, что Кате больно? Правда не понимаешь? – и заплакала так страшно и безнадежно, что я все еще иногда слышу этот плач по ночам.

Через неделю она пропала. Ушла в лес и не вернулась. Про нее писали в местной газете, о ней шептались в подъездах, за нее молились. Говорили, что Платон Орфеев, отец Руслана, отыщет жену где угодно – даже на том свете – и вернет обратно. Что он всегда добивается, чего хочет. Что у него особый талант к переговорам – уболтает и Бога, и черта.

А еще говорили, что не все призраки хотят возвращаться.

Тело нашли в лесу через пару дней. Биологическая Руслана улыбалась – радовалась, что умерла, поняла я. Вместе с ней умер и жених – остался только Руслан. Тем лучше. Женихи – явно не мое.

Воздух в подъезде сумрачный, забродивший духотой, – стоит вдохнуть, как начинает кружиться голова. Поднимаюсь пешком на свой этаж. Думаю о завтра, мечтаю о завтра, жду завтра до веселого озноба по всему телу – мы пойдем на ту сторону.

– Привет! – раздается голос откуда‐то сверху, из серого полумрака лестничной площадки.

Поднимаю глаза. У двери моей квартиры железобетонной громадой темнеет Руслан Орфеев, в руках – букет роз. Видимо, если слишком много думать о живяках, они начинают думать о тебе в ответ.

Руслан утомляет, как только открывает рот. Говорит, что я его первая любовь, предлагает встречаться «официально» – в переводе с дворового на человеческий «ходить у всех на виду за ручку» – и наконец протягивает цветы.

Губы у него розовые, блестят влажно, почему‐то сразу вспоминаются моллюски. Подкатывает приступ тошноты – зря подумала о чертовых моллюсках: у меня аллергия на морепродукты.

Смеюсь, отрываю бутон за бутоном, лепесток за лепестком. То, что осталось от букета, падает Руслану под ноги. Он кажется потерянным:

– Нафига?

– Цветы все равно уже сдохли, к твоему сведению.

Губы Руслана сжимаются в одну тонкую линию, щеки багровеют, но голос звучит почти спокойно:

– Чего ты хочешь? Луну с неба или че?

– Жар-птицу, – смеюсь. – Почему тебе вдруг понадобилась именно я? Мы с разных планет.

– Не знаю, – тихо говорит Руслан, опустив глаза. – Просто нужна, и всё. Так что мне делать?

– Понятия не имею. То, что хочу, ты мне дать не сможешь. Так что не ходи сюда больше.

В моих снах Рик всегда умирает – и всегда по-разному. Тонет в Смородинке, гибнет под колесами машины своего биологического, не возвращается с той стороны, дерется насмерть с Существом, истекает кровью, напоровшись на нож в моих руках. Случайно, конечно, – я же не убийца.

В моих снах я тайно прихожу на похороны Рика, прячусь за первым попавшимся надгробием и наблюдаю. Его биологическая читает молитву на татарском, потом гроб проглатывает земля – и я чувствую облегчение. Он умер. Правда умер. Он больше не вернется.

В моих снах Джен рыдает у меня на плече, а я шепчу, что все будет хорошо, что мы справимся, что мы всегда справлялись – вдвоем. Что больше нам никто не нужен.

В моих снах…

Телефон вибрирует – звонок от абонента Dear Miss Heathcliff 12. Конечно, это Джен – мне в принципе больше никто не звонит. Поднимаю трубку – и тут же жалею об этом.

Джен говорит, что сегодня мы не можем пойти в лес – и на ту сторону. Что утром Существо набросилось на Рика в Пьяном дворе – «видимо, внезапный приступ бешенства». Что ему надо отлежаться «пару дней». Что мы можем сходить к Рику «прямо сейчас». Что ему не помешала бы компания.

– Ясно, снова игры в больничку. Давай как‐нибудь без меня – уверена, ты великолепно справишься с ролью медсестры, – бросаю трубку.

Абонент Dear Miss Heathcliff звонит еще три раза – не отвечаю. В голове гулкая пустота, сердце бьется быстро и зло, так зло, как будто собирается выломать ребра. Серые сумерки изрезаны солнечным светом, проникающим в комнату сквозь просветы в плотно задернутых занавесках.

Дверной звонок, стук в дверь – еще и еще. Какова вероятность, что это Джен? Открываю. На пороге вместо Джен – Руслан, радостный и запыхавшийся, алеет разбитыми костяшками пальцев, в глазах – какая‐то детская, невозмутимая радость.

– Ну и зачем ты это сделал? – я, конечно, о Рике. – Решил, что цветы покупать второй раз накладно?

Улыбка Руслана гаснет.

– Ну, – он опускает глаза, – мы во дворе давно за тобой приглядываем, типа того…

– Приглядываете? – нервно смеюсь. – То есть следите? Не хочу тебя расстраивать, но со сталкерства начинали многие серийные убийцы.

– Мы… – начинает он, но я перебиваю:

– Мы, мы, мы… У тебя что, своего «я» нет?

Глаза Руслана оживают – всего на мгновение – и снова тускнеют.

– Да не, Нюктова, не бойся. Просто бывает, делать нечего, вот мы… то есть я – сижу, наблюдаю. Иногда хожу за вами – нельзя теперь? Короче… Ясно, что у вас с Психом траблы.

– А что у тебя за фиксация на нем, а? – хочется задеть Руслана, показать, до какой степени он мне неприятен. – Может, ты не в меня, а в Психа влюбился? Задумайся, пока не поздно.

Лицо Руслана покрывается багровыми пятнами.

– Больная извращенка, – кривится. – Я просто видел, что у вас с ним контры. Вот и подумал, что…

– В следующий раз не надо, думать – явно не твое. Р… – вовремя спохватываюсь: рядом живяк, никаких лесных имен. – Демиров – моя проблема, и только моя. Я разберусь с ним, как и когда захочу. И сделаю это один на один, по-честному. Я не ты.

Руслан не спускает с меня темных глаз:

– Последний шанс, Нюктова. Хочешь стать моей девушкой?

– Какая часть фразы «Ты мне неинтересен, мы не будем встречаться, оставь меня в покое» тебе непонятна? Нет значит нет, Орфеев. Запомни, а лучше – татуировку на груди выбей.

Руслан усмехается, в темноте вспыхивают неестественно белые влажные зубы. Наклоняется ко мне, обжигает горьким дыханием щеку:

– Сука.

Мой хохот растекается звонким эхом в пыльной тишине подъезда. Руслан уходит не оборачиваясь.

Ближе к вечеру в дверь снова звонят. Открываю – никого. Только удаляющийся грохот шагов, а на коврике у порога – мертвый воробей со свернутой шеей.

На часах почти полночь, но спать идти бессмысленно: в Пьяном дворе грохочет плейлист 90‐х. Чтобы не вслушиваться в сотый раз в переживания Алисы, ставшей взрослой, и страдания девочки в телефонном автомате, читаю шепотом Бродского в темноте. Наизусть, перескакивая через забытые строки и целые четверостишия.

Кровь моя холодна 13.

Холод ее лютей

реки, промерзшей до дна.

Включать свет не хочу. Я не люблю темноту – но она меня, разумеется, не пугает. Я никого и ничего не собираюсь бояться – кроме смерти, настоящей смерти. И еще кое-чего. Кое-чего, что страшнее смерти. Безысходнее.

Включить свет – значит проявить слабость. Сдаться темноте. Сдаваться – это не про меня. Танцую, невесомо ступаю на пол, лечу над полом. Танцую, танцую, танцую – и не могу остановиться. Горячий пот льется по спине, щекочет пылающую кожу.

Я неподвижен. Два

бедра холодны, как лед.

Венозная синева

мрамором отдает.

На улице ссорятся живяки. Джен нравится думать, что мы и они – разные биологические виды. Что раз мы живые, раз лес выбрал нас – живяками никогда не станем. Разумеется, это ложь. Живяки сидят в каждом. В детстве живые почти все. Но чем старше становишься, тем больше вероятность, что твое тело захватит живяк, живущий внутри. И тогда – как в песне: прощай, Алиса, ты стала безнадежно взрослой 14.

Смирись, Алиса: больше не будет ни белых кроликов, ни восхитительной темноты неизвестного, ни Чеширских Котов, ни Безумных Шляпников. Ничего не будет. Только нормальная взрослая работа, нормальные взрослые цели, нормальные взрослые хобби и нормальные взрослые друзья.

Смерть придет и найдет

тело, чья гладь визит

смерти, точно приход

женщины, отразит.

Как‐то раз Рик спросил нас с Джен, в кого превратился бы наш боггарт, если бы мы оказались на занятиях по защите от темных искусств в Хогвартсе. Мой стал бы мной. Мной в обличии живяка. Мной – без меня внутри. Страшнее смерти – превратиться в зомби и не заметить. Страшнее смерти – только полусмерть.

Продолжаю танцевать, все быстрее и быстрее. Танец – лучшее оружие против темноты. Ее бестелесности противопоставлять свою телесность, ее неподвижности – свою подвижность, ее змеиной, выжидающей тишине – свой смех, ее бессмертию – свою вызывающую, прекрасную, такую отчаянную смертность.

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

«Смерть придет, у нее

будут твои глаза».

Дверной звонок неприятным звоном растекается по квартире. Из спальни выглядывает испуганная и заспанная биологическая в бигудях.

– Кто это там, Катенька? Ой, не случилось бы чего! – крестится.

– Ма, расслабься, не разводи панику раньше времени. Я открою.

У двери останавливаюсь, делаю три вдоха и три выдоха.

Разумеется, я не боюсь – ни Руслана, ни мертвых птиц под дверью. Орфеев меня не тронет – никогда и ни за что. Не посмеет. Разумеется, я открою эту чертову дверь.

Раз, два, три!

Алая вспышка в душной темноте подъезда.

– Привет – и прости, что так поздно. Знаю, странно вот так заваливаться к тебе, – Джен неловко улыбается, переступая порог. Карие глаза в мертвенном электрическом свете люстры вспыхивают желтым золотом, кажутся медовыми, как гаснущее солнце в летний вечер. – Может, поговорим? – во взгляде надежда.

Делаю вид, что мне все равно:

– Да ну, неужели с Риком задушевных разговоров не хватило?

Биологическая выходит в коридор, не сводит глаз с Джен, улыбается одними губами:

– Надо же, Женечка, как ты поздно гуляешь по ночам! В мое время считалось, что приличные девочки в такое время уже сидят дома.

– Мы в комнату, ма, – хватаю Джен за руку, увожу к себе. Закрываю дверь на щеколду: – Как там Рик? Пора скидываться на похороны или на нем опять все зажило как на собаке?

– Прости, – вдруг шепчет Джен.

Мне смешно:

– За что?

– Я знаю, что ты не фанатка Рика. И я знаю почему, так что – прости. Иногда я слишком давлю, слишком много говорю о нем, но… – закусывает губу, подбирая слова. – Но я хочу, чтобы ты знала. Он тебе не угроза. И нашей с тобой дружбе тоже, понимаешь? Не заставляй меня выбирать между вами. Пожалуйста.

– Не буду, – вру без запинки. Джен улыбается. В темноте ее глаза снова меняют цвет. На этот раз они как два мерцающих осколка янтаря. Что говорят о человеке глаза-хамелеоны?

– Пойдем! – Джен подмигивает.

– Куда?

– Это сюрприз. Надо только проскользнуть мимо твоей биологической.

Ночью в районе – никого, ночью почти все окна черны и, если постараться, можно убедить себя, что случился апокалипсис и живяки (да и живые тоже) исчезли. Остались только я и Джен.

– Только ты и я. Всё как раньше, – она улыбается, щурится лукаво. – Нравится?

Не отвечаю. Зачем? Мы обе знаем ответ.

Гуляем до рассвета. Смеемся, танцуем на пустырях, на перекрестках, на дороге между лесом и районом, снимаем кеды и идем босиком по теплому асфальту, читаем нараспев Бродского, торжественно, как молитву или заклинание, сталкиваемся плечами, сплетаемся пальцами. Кожа Джен такая сухая и горячая, будто каждая клетка тела прячет в себе огонь, будто она сама – огонь, и я шучу:

– Эй! Смотри, не спали меня дотла.

Джен хохочет, запрокинув голову. Смех разливается золотистым звоном в ночном безвременье. Хочется заморозить мгновение, сделать так, чтобы оно никогда не кончалось, чтобы всегда была эта летняя ночь и мы – вдвоем посреди умершего мира.

Только мы.