темнота темнота темнота

кромешная

беспредельная

бескислородная

темнота

– Эй! Просыпайся!

упиваюсь темнотой

купаюсь в темноте

или это темнота

во мне?

– Черт, ты же не собралась умереть прямо сейчас?

темнота как

материнская утроба

чрево кита

последний приют

темнота не так страшна

как кажется

– Прости, но выхода нет, сестренка.

темнота говорит не двигаться

темнота говорит расслабиться

темнота говорит спать и

никогда не просыпаться

никогда

Щеки обжигает, – раз, два, три:

боль

боль

боль

в каждом движении, вернее, в каждой попытке движения. Шевельнуть рукой не выходит, ногой – не выходит, даже пальцем, хотя бы пальцем – нет, выходит. Не открываю – приоткрываю глаза. Вокруг дрожь и муть, будто смотрю на все через целлофан. Язык окаменел, лежит во рту гранитной плитой, черта с два сдвинешь.

Кто‐то разжимает губы, заставляет выпить – что? воду или чай? горячее или холодное? ничего не чувствую, – кто‐то обнимает, пахнет сигаретами и мятной жвачкой, Рик, наверняка это Рик. Минута, пять, десять, двадцать – не знаю, сколько времени проходит, прежде чем удается наконец сфокусировать взгляд и прохрипеть «привет».

Скулы Рика так заострились, точно на той стороне он потерял пару килограмм.

– Ты как? – спрашивает.

Как будто меня избили, пытали, сожгли заживо, потом заставили воскреснуть и проделали все то же самое. Как будто та сторона впервые за все эти годы была мне не рада. Как будто меня – нас – просто выставили.

Вслух говорю – вернее, сиплю – другое:

– Нормально. А ты?

– Аналогично. Только та сторона выплюнула меня раньше, чем тебя. Как только появилась… – Рик запинается, точно не уверен, надо ли сейчас говорить о Кере.

Я и сама не уверена. Стоит подумать о Кере на той стороне – и становится пусто и холодно. Она злится. Ненавидит меня. Не простит, никогда не простит, а за что – лучше не вспоминать, тем более сейчас. Кажется, вспомню – и сама себя возненавижу.

Рик помогает дойти до костра, но огонь почти потух – старик забыл подкинуть дров? Рядом валяется котелок, на земле – разлитый куриный суп.

– Где старик? – спрашиваю.

Рик растерянно пожимает плечами. Прислушиваюсь. Чей‐то голос стонет, тихо, безнадежно, так, будто не ждет помощи. Страх ознобом пробегает по телу.

Голос похож на стариковский.

Крысолов сидит на земле, бессильно прислонившись спиной к забору. Дышит тяжело, хрипло, глаза закрыты. Черт! Может ли полупокойник стать настоящим покойником?

Подходим ближе, садимся на корточки, зовем по имени, кричим – не выходит, старик не реагирует. Голова работает плохо, болит, словно на ней железный обруч, и он сжимается все сильнее и сильнее, вот-вот – и мой череп треснет.

– Ничего не соображаю. Что делать? – в панике спрашиваю у Рика, но тут слышу негромкий голос Крысолова:

– Девочка? Это ты или мне снова кажется?

– Что с тобой?

Крысолов слабо улыбается:

– Сам не знаю, такое со мной впервые. Кажется, лес недоволен, наказывает меня за что‐то, ребятки. Может, не хотел, чтобы я вас пропускал на ту сторону.

– Не хотел? С чего ему не хотеть? – Рик приподнимает бровь.

– Не знаю. Может, и правда конец света близко. Не смотрите так, ребятки, успокойтесь, со мной все будет хорошо. Я ем, сплю, хожу, чувствую боль – но смерть, обычная, человеческая смерть не для меня, вы же знаете. Так что дайте старику прийти в себя и идите-ка домой. А через пару денечков снова попробуем провести вас на ту сторону.

В район возвращаемся молча. Нас с Риком знобит и кидает то в жар, то в холод, точно мы снова заболели – как тем вечером, когда умерла Катя, совсем как тем вечером. Не смотрим друг на друга, ничего не говорим, и молчание с каждым шагом становится все невыносимее, но в голове пусто – и тему для разговора придумать не получается, как ни старайся. Наверное, потому что мы оба думаем об одном и том же: о Кате, Кере, той стороне и Крысолове.

У моего подъезда Рик вдруг порывисто обнимает меня и шепчет:

– Не забивай себе голову тем, что случилось, ладно?

– Да без проблем – это же так легко сделать!

Рик усмехается, и я чувствую тепло его дыхания на своей щеке.

– Боги – вечные подростки, любят устраивать драму из ничего, – говорит он. – Вряд ли лес – исключение. Может, сегодня он был не в настроении. Может, решил поиздеваться, напомнить, где наше место, что мы никакие не избранные, просто случайно выдернутые из массовки живяков статисты. А может, дело в нас – мы слишком устали, и та сторона просто отзеркалила наше состояние. Ты хорошо спишь последние недели? Вот и я почти не сплю. Так что спокойной ночи, сестренка. Обещай, что попробуешь поспать.

– Обещаю, – говорю я.

Рик салютует двумя пальцами от виска и исчезает в сумерках.

Я заранее знала, что обещание не сдержу.

На часах – почти полночь. Решаю проверить паблик памяти Кати – мой ежевечерний ритуал в последнее время. Вхожу с фейкового аккаунта – своего у меня нет. Рик как‐то раз называл меня старушкой за неприязнь к соцсетям. Он не прав, это не неприязнь. Просто не вижу смысла в соцсетях – не в целом, а для себя. С кем мне там общаться, кроме Рика? Вдобавок у фриков вроде нас часто взламывают страницы – с Керой такое случалось три раза. Забавы живяков.

С каждым днем в паблике памяти Кати подписчиков все больше: еще вчера было 100, сегодня – 213. Смерть – лучший маркетинг. На стене – написанные под копирку соболезнования, плачущие смайлики, однотипные картинки с траурными лентами и горящими свечами, тонны словесного мусора. Последний пост – от ноунейма: «Мертвые уже воскресли для Страшного суда, мертвые уже идут, чтобы воздать каждому по грехам его!» Ни одного лайка. Что ж, посты про конец света и меня не слишком интересуют.

Куда интереснее раздел «Обсуждения». Вернее, ветка комментариев «Что случилось? Ваши версии». Меня не было всего сутки, а тут уже +120 сообщений. Листаю до конца, смотрю последние.

Юлечка Скворцова

Псих это все. Демиров жесть еб**утый, и с Орфеевым у него контры, вот и сорвал злость на Катьке

Одинокий ☾

Да еб твою мать какой из Демирова маньячелла. Мозги включите ребзя! Когда Псих появился на районе мать Орфеева уже отъехала с билетом в один конец

Юлечка Скворцова

Да при чем она тут вообще?

Одинокий ☾

А при том что ее как бы тоже в лесу порешили и тоже в реку потом скинули. Слабо дважды два сложить? Че скажешь Псих машину времени изобрел а Юлек?))))) И сгонял в прошлое убить чужую мамку?))))))) А потом вернулся ради Катюхи?)))))

ШеПоТ ДоЖдЯ

Да сучку кто угодно мог пришить нюктова конченая чисто всех достала сам бы ее грохнул да не успел

Юлечка Скворцова

Такой смелый @shepottt_dojdiaaaa, ну офигеть просто. С фейка сидишь? Слабо зайти со своего аккаунта и то же самое написать?

ШеПоТ ДоЖдЯ

XD XD XD да я чисто по фактам говорю все знают какая Нюктова ща видос скину она там себя чуть не сожгла на**й

По спине пробегает неприятный холодок. Нет нужды придумывать холодку прозвища, пытаться понять, откуда он взялся, – я и так знаю. Тревога – как дьявольские силки: чем больше дергаешься, чем упорнее пытаешься вырваться, тем сильнее затягивает. Возможно, смотреть паблик памяти Кати сегодня вечером, после всего, что случилось, – не лучшая идея.

Что попало на это видео? Кто туда попал? Есть ли там я? Кажется, я смотрела видео раньше – или одно из похожих, – когда Керу только забрали в Страну чудес, и это обсуждали в сети. Но тогда мне было плевать на всё и всех в интернете, так что память стерла воспоминания (даже если они были).

Хоть бы ШеПоТ ДоЖдЯ – можно было ник еще глупее выбрать? кто это вообще? – не нашел бы ничего, не загрузил, передумал…

ШеПоТ ДоЖдЯ

Во наслаждайтесь

Пальцы сами кликают по знаку Play. Руки снимающего дрожат, а с ними трясется все вокруг, точно в районе землетрясение. Закат красный, и лица у всех тоже красные, и кажется, что Пьяный двор залило кровью.

Кера стоит на лавке, лица почти не разглядеть, в руке – бутылка. Я помню, что там, – даже сквозь экран чувствую запах бензина – и помню, что будет дальше. Но не могу оторвать глаз от Керы. Тот августовский день стал последним перед разлукой, перед тем как появилась Катя – не прежняя Катя из детства, а новая, пугающе идеальная, прокачанная до уровня «живяк».

Это был последний шанс что‐то изменить, не дать Кере исчезнуть. И я его упустила.

Вокруг лавки – многорукое, многоголовое и многоглазое Существо, и на видео кажется, что оно состоит из десятков, сотен живяков, куда ни посмотри – везде они, заполонили собой весь Пьяный двор.

– Что ты творишь? – шипит.

– Слезай, не будь дурой, – уговаривает.

– Катенька, не надо! – плачет голосом тети Светы.

Кера хохочет, смотрит в упор на снимающего – в свете заката ее глаза кажутся черными – и вдруг обливает себя бензином из бутылки.

– Не ной, ма, хватит строить из себя мученицу! – кричит. – Пообещай, что никуда меня не повезешь. Никаких больниц – и я буду пай-девочкой. Считаю до трех. Раз.

В руке Керы – зажигалка. Снимающий матерится, шепчет кому‐то: «Да ей реально в психушку пора», пытается держать камеру ровно, но горизонт заваливается, и кажется, что Кера падает, падает, падает – но все никак не упадет, а вместо этого застывает в воздухе перечеркивающей Пьяный двор кривой линией.

– Два.

– Нет! – алая вспышка в багровом воздухе в левом углу экрана. – Пожалуйста, не надо! – экранная я подлетает к Кере, говорит еще и еще, но ничего не слышно – снимающий слишком громко переговаривается с друзьями.

Между тем Кера наклоняется к экранной мне, шепчет что‐то на ухо, а потом объявляет:

– Три! – и щелкает зажигалкой.

Черный экран.

Выйти из обсуждения – выйти из паблика – выйти из ВК – выключить ноутбук – выровнять дыхание, выровнять дыхание, выровнять…

– Впусти меня, – шепчет на ухо родной голос.

– Впусти меня, – барабанит пальцами дождя темнота.

– Впусти меня, – повторяет еще и еще, сначала еле слышно, затем все громче и громче, и, кажется, уже не голос, а тревожный набат: бум-бум-бум – впусти – впусти – впусти.

Зажимаю уши руками, зажмуриваюсь, пытаюсь не обращать внимания, убедить себя, что все это просто игра воображения.

Впусти меня впусти меня впсти мня вптимня

Замолчи замолчи замолчизамлчизамчи