Михаил проснулся, провел рукой по холодной простыне – здесь должна спать Ира. Тут же руку отдернул. Если бы жена была рядом, все равно бы не обнял – не далась бы после ссоры. Но и в мирные дни Ира извивалась, откидывала руки мужа, говорила, что ей неудобно, тяжело, поворачивалась к Михаилу спиной. Он гладил ее по лопаткам, вдоль позвоночника, по ягодицам, Ира шипела:

– Не могу уснуть, когда меня трогают.

А раньше могла…

Михаил встал, заглянул в комнату Алены. Спят обе, дочка и жена, на узкой кровати, переплелись руками и ногами – человеческий клубок. Улыбнулся. Подойти бы, поцеловать каждую в лоб. Нельзя. Разбудит.

Тихо собрался и вышел из дома. Проверил заначку, будто что могло случиться с ней за ночь.

К паромной переправе Михаил шел пешком, не стал вытаскивать велосипед, чтоб не громыхать. С широкой дороги, что через делянку убегала к заброшенной деревне, название которой он не помнил, свернул на тропку. Та петляла между деревьями, выводя на луг, от которого крошечной точкой виднелась паромная переправа.

Михаилу нравился этот путь – спокойный, тихий, слышен только птичий щебет. Если повезет, можно зайца спугнуть, смотреть ему вслед, свистнуть: «Эге-гей! Косой! Беги быстрей!»

Оставаясь один на один с природой, Михаил успокаивался. Лесной воздух отрезвлял. Накопленное за вечер улетучивалось. Комок из шипения, вопросов про деньги и дочкиного плача разматывался.

По весне и осенью, и если лето выдавалось особенно дождливым, тропинку размывало, под ногами чавкала грязь, а сапоги вязли, потому что большая часть пути пролегала через болотину. Болотина – вот что окружало Заболотье. Куда ни пойди – везде болото. Не то топкое и безжизненное, в котором вязнешь по уши, а небольшая хлябь, мокрота, раздолье для морошки и гнуса. Болотину Михаил любил. Суровая, щетинистая, с характером – она завораживала. Тонкие деревья, покорившиеся судьбе, крохотные елочки, которым не удастся вырасти, блеклая трава – все шло этому месту, все к его болотному лицу. К концу августа по утрам здесь начинали стелиться туманы, укрывая молоком скудную растительность. Михаил тогда шел медленнее, чувствуя, как сам растворяется в тумане, становится частью болота.

Зимой болотина замерзала. Тропинка пропадала под снегом. Но зимой Михаилу так часто на переправу не нужно было ходить.

Он работал паромщиком с поздней весны до ранней осени. Зимой по очереди с мужиками охраняли переправу, кормили сторожевого Тузика, следили, чтобы никто не пролез в дом паромщиков. Охранять нужно было раз, иногда два в неделю. Туристов в зимнее время не было. Ради крохинской церкви никто не тащился в такую даль, хотя по льду до нее можно дойти пешком. Михаил иногда добредал, нахватав в валенки снега. Ему казалось, так увлекательнее, чем на лодке: идешь, идешь, идешь по бескрайнему, белому. Белого все больше и больше, и вот посреди него возникает колокольня – величественная, гордая, неприступная.

Дорогу от Белозерска к переправе не чистили: трактор доезжал до поворота на деревни и разворачивался. Илюха добирался до парома на мотоцикле с коляской, просил не раз тракториста: «Ну будь ты другом, ну проедь ты эти пару километров. Мне мотоцикл приходится посередь дороги бросать». Тракторист отвечал, что у него соляра подучетная, он им проедет, а с него потом спросят. Михаил однажды сказал Илюхе, чтобы он на следующую смену коляску с мотоцикла снял, если ночью снегопада не будет. Когда тот приехал на работу, увидел неширокую дорожку от поворота до парома – Михаил всю смену лопатой махал, расчистил. Илюха вбежал в сторожку с криком:

– Мих! Ну ты сумасшедший! Лопатой, что ль? Ну даешь. Ну спасибо.

Михаил рукой махнул:

– Дак ладно, велика ли работа? Все лучше, чем табуретку просиживать.

В остальные зимние дни Михаил шабашил: тому дров наколет, этому печь прочистит, кому провалившуюся от снега крышу сарая поправит – что перепадет. Перепадало немного, перепадало нечасто, отчего Ира вновь начинала пилить мужа:

– А вот в Белозерске без работы не сидел бы.

– Ну что я там забыл? – возмущался Михаил. – Что мне там делать? Ходить по Валу или весь день торчать у Обводного канала? Кланяться заезжим и говорить: «Здравствуйте, а вы знали, что здесь снимали “Калину красную”? Нет? Давайте я вас проведу по местам съемок»?

– А что? Неплохая идея, – соглашалась Ира. – К церкви же возишь, тоже про «Калину красную» рассказываешь.

– Дак я ж не знаю ничего, где и как эту «Калину» снимали. Галерею помню и все. За галерею мне никто не заплатит. Туристы и без меня к ней пройдут и сами посмотрят.

Не нравился Белозерск Михаилу. Да, маленький, уютный, почти как Заболотье, только людей побольше. Деревянные домишки, церкви, озеро прям под боком – Алене здорово было бы в нем купаться. Но Михаил привык к родной деревне, в которой знал каждое дерево, каждый камень, каждый дом, каждого уехавшего и умершего, имел привычный распорядок дня, распорядок жизни, в нем даже ругань с женой была по распорядку.

Ира говорила:

– Может, в Вологду? Там еще больше возможностей.

Михаил уже в Вологде пожил. Михаил в Вологду больше не хотел.

Тузик рвался на цепи, требовал, чтобы подошли и погладили. Когда не получил внимания, залаял.

– Ну-ну, будет тебе, – сказал паромщик и потрепал пса за ухом.

Тузик завилял хвостом.

Михаил оставил его – не с собакой пришел играть, заглянул в сторожку. В темном домике за приземистым столом сидел Илюха, листал газету, пил растворимый кофе.

– А Семеныч где? Скоро смена начнется, – спросил Михаил.

– Да ладно, – ответил Илюха, не отрываясь ни от газеты, ни от кофе. – Все равно в восемь утра машин не будет ни с нашей, ни с той стороны. В девять в первый рейс пойдем. Че зря паром гонять?

Илюха прав. Ни одной машины не будет. И в девять тоже. Люди поедут ближе к двенадцати, к часу, а под вечер наберется очередь из автомобилей. Водители и пассажиры будут нервничать, сигналить и ругаться, что паром ходит раз в час, а помещается на него не более четырех легковушек. А какая-нибудь «Газель» и вовсе занимает сразу два паромных места. Недовольные начнут требовать, чтобы сделали еще один рейс, а Илюха крикнет, что если будут возмущаться, то он закроет переправу.

Ходят слухи, что действительно могут закрыть – нерентабельно. В ближайшие за переправой деревни ездят редко – они тоже из умирающих, а до Липина Бора можно и вокруг по асфальту. На два часа дольше, но, как говорят местные власти: «Два – не десять».

Михаил о закрытии переправы не думает и не говорит. Чуть закрадется мысль, в груди щемить начинает: нет, не закроется, будет ходить паром до самой его смерти. Нет, не закроется. Кажется ему, что без крохинской переправы река Шексна осиротеет, потеряет любимое дитя свое. Понимает, что Шексна – широкая, глубокая, длинная, у нее полно богатств помимо крошечного парома у самого истока, он не так и нужен, он скорее привычка, которую в любой момент можно отбросить и пустить машины в объезд по новому мосту.

В девять все же подъехал «жигуль» темно-синего цвета с яркой ржавчиной по всему кузову. Внутри старичок, древнее «жигуля». Руки его дрожали, цеплялись за руль, не в силах успокоиться, да и весь старичок трясся, словно боялся парома. На той стороне – лес и несколько полузаброшенных деревень. Липин Бор дальше, старичку на «жигуле» по разбитой дороге сложно будет до него добраться. Куда он так торопится? На туриста не похож. Михаил стоял на борту парома, курил, стряхивая пепел в реку, и думал, что переплывают они не Шексну, а подземную реку, а он – мрачный паромщик, что взял с дедули монету за перевозку. Старик не вернется с той стороны, останется вместе с ржавым «жигулем» в царстве тьмы.

– Мих, ты че там застрял?

Пять минут паромного хода – достаточно, чтобы неспешно выкурить сигарету, но на раздумья о загробном мире времени не хватит.

– Иду!

Михаил помог Илюхе подтянуть трос, опустить рампу. Отвернулся в сторону, чтобы не наглотаться дорожной пыли. Обратно шли пустыми. С обеда – машина за машиной, машина за машиной, с этой стороны на ту, с той на эту.

Потенциальных туристов Михаил вычислил сразу. Серьезный молодой человек в очках и тоненькая блондинка пытались сфотографировать от переправы затопленную церковь. Блондинка направила объектив на паром, что причаливал к берегу, и на Михаила, стоявшего на палубе. Михаилу не нравилось случайно попадать в чужие кадры, хотя он знал, что в дождевике посреди солнечного дня привлекает внимание.

– А когда следующий паром? – спросил молодой человек.

– Через час, – спокойно ответил Михаил, хотя не понимал этого вопроса – расписание же висит в паре метров, на нем белым по синему все написано.

Но ему такие вопросы на руку. Когда туристы сами начинают разговор, договориться с ними об экскурсии проще.

– Ой, так долго! – нахмурилась блондинка.

Молодой человек отвернулся и вновь нацелился объективом фотоаппарата на церковь.

– Вблизи получше будет, – сказал Михаил, закуривая сигарету.

– Так а как ее посмотришь-то? – спросил молодой человек. – С этого берега не видно, мы пытались. А с того и подъезда нет, по карте один лес.

– Дак можно на лодке, – предложил Михаил. – Пятьсот рублей.

Блондинка с парнем переглянулись. Михаил подошел ближе, достал из кармана буклет.

– Вот так примерно будет.

– Ой, хочу, – сказала блондинка, хлопнув в ладоши.

Парень полез в карман за кошельком.

– А как же… – он кивнул на паром и машину.

– За час управимся, – успокоил его Михаил.

И дальше по накатанной, по нахоженной – история Крохино, церкви Рождества Христова, медленно обойти островок на лодке, причалить, предупредить, чтобы не залезали на колокольню. Парень слушал внимательно, вопросов не задавал, девушка – вполуха, отвлекалась на воду, чаек, небо.

В колокольню ребята пошли без паромщика. Он вернулся к лодке, закурил, сунул руку в воду – теплая, прогрелась к июлю. Мимо проплыла баржа с щебнем, долго и низко гудела, будто здороваясь с Михаилом.

– Ну что, едем? – услышал он за спиной.

Туристы справились быстрее. Осталось время, чтобы прокатиться меж островков, отработать пятьсот рублей на всю тысячу. Отчалили. Михаил вновь остановился, позволил парню с девушкой еще раз полюбоваться церковью со стороны и направил лодку к островкам.

– Слу-у-ушайте, – сказала блондинка. – А мы вот слышали, что в ваших краях много всякой мистики случается.

– Да не знаю, – пожал плечами Михаил.

Он и впрямь не знал. Не мужское – истории про нечисть собирать. Женщины да, любят. Ира, когда что-то потеряет в доме, повязывает платок к столу, ходит и приговаривает: «Домовой-домовой, поиграй да отдай». Михаил просто ищет потерянное.

– Ну вот мы куда едем, – трещала девушка, – там, типа, лешие водятся. В одной деревне черти. А с этой стороны, говорят, колдуны живут.

– Говорят, – согласился Михаил.

Слышал про такое. И про их серый дом есть история, с «колдуном» связанная.

– Ой, а расскажите! – попросила блондинка.

– А че рассказывать? – растерялся Михаил. – Я с колдунами не встречался.

Блондинка поджала губы.

– И что, вы тут живете и никогда ни с чем таким не сталкивались?

– Не приходилось.

Блондинка расстроилась. Михаилу жалко стало эту любительницу мистики. Спутнику ее, кажется, было плевать на леших, колдунов и чертей. Блондинка посмотрела на берег, словно захотела сойти, разочаровавшись в Михаиле, в местных колдунах, про которых он ничего не знает, и во всей поездке. Паромщик не любил, когда так получалось. Пусть и заплачены ему деньги, обратно не заберут, но хочется, чтобы запомнили, рассказали и другим о крохинской церкви.

– Я вот только… – неуверенно начал Михаил. – Знахарка у нас тут жила.

– Это как ведьма? – оживилась девушка.

– Не совсем.

Знахарка

(история, рассказанная Михаилом)

«Метеор» в тот день сломался, и нас от Белозерска везло старенькое рыбацкое суденышко. Шло оно медленно. Вот знаете, так медленно, что можно было искупаться и обратно на борт запрыгнуть. Капитан этой развалюхи причаливал чуть ли не к каждой пристани, к которым обычно и не причаливают, а только лодки привязывают. Думаю, он хотел набрать пассажиров, но никого не было. Зря причаливал – время терял.

А ехал тогда я, два товарища моих – Илюха и Володька, какая-то старушка и две девчонки-студентки. И что-то скучно так, плетемся еле-еле, вот Володька и пристал к старушке:

– Бабуля, а бабуля? Вы что такая грустная?

Непонятно, что на него нашло.

– Бабуля, вы рыбки хотите? Поделюсь, если разгрызете.

У нас сушеная с собой была. Студентки захихикали. Старушка и не глянула на Володьку, нет его – пустое место, пустой звук.

Я его дернул за рукав.

– Угомонись, – говорю.

– Да че я-то? – мне Володя в ответ. – Просто смотрю, бабушке скучно.

– Угомонись, – повторил я.

А он и не думает, шуточки шутит, анекдоты рассказывает, к бабуле все обращается. До того надоел, что студентки даже из вежливости хихикать над ним перестали.

Вдруг старушка эта встала. Резко. И без вот этих вот всяких старушечьих охов-вздохов, кряхтения. Мы притихли. Смотрим на нее, не понимаем, что она вдруг. А старушка на берег уставилась и говорит капитану:

– Тут ссади.

– Да как же? – капитан ей. – Мне тут не причалить, бабушка. Вон минут через десять пристань будет.

– Тут ссади, – старушка на своем стоит.

Володя наш засуетился, но больше для вида.

– Бабуль, если вы это из-за меня, то не надо. Я ж не хотел обидеть, бабуль, – говорит.

– Тут, – повторила старушка, не взглянув на Володьку.

Капитан подплыл к берегу и встал где-то, ну, в метре-полутора от него.

– Только так могу, – сказал.

Надеялся, наверно, что испугает старушку, она успокоится, сядет обратно и до нормальной пристани дотерпит. А вокруг потемнело, что туча набежала, хотя неоткуда ей взяться – день солнечный стоял, безоблачный. Я на небо посмотрел, показалось, что Белое озеро черной простыней кто-то накрывает, и нас вместе с ним. Ветер подул, но вот удивительно: с одной стороны волны поднимались, за борт суденышка плескали, а между берегом и нами – штиль, вода спокойная, прозрачная и даже будто светилась. Чаек налетело столько, сколько я никогда в наших краях да и ни в каких других тоже не видел. Носились заполошные, что воронье, над головами, ветер их сбивал, в воду бросал, а они ему наперекор взлетали и вновь над нами кружили. Если б не ветер, спикировали бы чайки на наши головы, клювами бы в самое темечко.

Я на студенток посмотрел – сбились в кучку, дрожат, то на капитана, то на воду поглядывают. На Илюху бросил взгляд, а он на меня уставился, глаза круглые, большие, что наше озеро, чуть заметно кивнул на старушку. А она лицом к нам замерла у самого борта, руки расставила, голову запрокинула, глаза у нее закатились – одни белки видны, веки подрагивают мелко. Я подумал, что это старушка стихией управляет, она черную простыню по небу разостлала.

А Володьке хоть бы что.

– Бабуль, – опять начал он, не замечая непогоды да вообще ничего не замечая. – Хотите перекину? Под мышки возьму и на берег вас? Там песок вон, мягонько. Да и вы – что пушинка. Да я хорошо кидаю.

– Успокойся, шутник, – процедил Илюха сквозь стучащие зубы.

А старушка глаза открыла, руки опустила, крутанулась – да как перепрыгнет на берег! Мимо воды прямо на песок. Встала, колени отряхнула. Мы и рты разинули. Повернулась к суденышку, на Володю посмотрела, пальцем в него ткнула и сказала:

– А тебя еще принесут ко мне.

Володя вздрогнул, как электрический заряд сквозь него пропустили.

Мы затихли. Страшно стало, не по себе. У меня внутри будто льдом все сковало, тело дрожало, не мог успокоиться, а сердца не чувствовал, кровь в венах встала, дышал еле-еле, по щепотке воздух хватал. И все на суденышке замерли, пошевелиться не могли.

Я смотрел на берег, на старушку. Она брела по обрыву вверх. Обрыв высокий, долго по нему карабкаться, но старушка вдруг пропала из виду. Только что была, а теперь все – пустое место. Как в воздухе растворилась. И одновременно с этим угомонились чайки, успокоилось озеро, чернота исчезла, вернулся солнечный безветренный день. С нас спало оцепенение, как расколдовали. Студентки выдохнули хором, громко. Илюха с ними вместе охнул и тут же рот ладонью прикрыл. Суденышко затарахтело, и только тут мы поняли, что все это время мотор не работал, хотя капитан его не глушил.

Мы в молчании до своих точек и доехали. Помню, двигаться боялся, говорить не мог, а почему – не знаю.

О случае этом мы долго никому не рассказывали. Во-первых, и рассказывать нечего: мало ли что причудилось? Во-вторых, ни к месту, ни к делу не приходилось, и слов для этого случая не отыскать было.

Я едва подумаю о том, что в тот день случилось, как опять леденею.

Хуже всех пришлось Володьке. Его словно прокляли: за что ни возьмется, ничего не получается. С работы уволили, весь в долгах, жена и дети болеют по кругу, никак не могут выздороветь. Вроде ничего страшного – обыкновенная простуда, но так извела Володькину семью, жалко было на них смотреть. Собака у Володьки была, русская гончая, умнейшая – пропала в лесу, погнала зайца и не вернулась. Володя ждал ее неделю. Что ни день, выходил к лесу, смотрел в него не отрываясь, словно взглядом мог Ладу оттуда вытащить. Звал, но что толку? Непонятно, как такая умная собака могла заблудиться. С ней случалось, что убегала глубоко в лес, когда на лося ходили, мы не дожидались, уезжали, но Лада всегда приходила домой. Всег-да. Но не в этот раз.

Потом такое страшное случилось, что хочешь не хочешь в порчу, сглаз, проклятия поверишь. Володьку на охоте медведь заломал. Тоже удивительно: в наших краях медведи водятся, но редко их встретить можно. Не так их много да пугливые – людей сторонятся. Он не на медведя вообще охотился – на глухаря, потому и был один. Рассказывал потом, что медведь из ниоткуда возник, встал резко перед ним, никакого шанса на спасение. Мы, охотники, так-то знаем, как от медведя спасаться, но не когда нос к носу с ним встретишься.

Володька потом уже, когда лечился, вспоминал, что медведь тот странный был. Якобы глаза у него неестественно черные, как две пропасти. «В преисподнюю ямы», – так Володя их описывал.

У нас как говорят: идешь на кабана – готовь гроб, идешь на медведя – готовь постельку. В том смысл, что кабан от жертвы не отстанет, пока не убьет, а медведь может. И то ли Володя уже в беспамятстве от боли был, то ли и впрямь чудеса творились, но пропал медведь так же внезапно, как и появился. Володя говорил, что хлопок слышал, как если бы в ладоши кто-то ударил. Медведь его давил сверху своей тушей, но после хлопка исчез.

Заломал так крепко, что Володя признался – лучше б убил. У него после медвежьих объятий лишь шея поворачивалась да глаза моргали, ну, губы еле-еле шевелились. Остальное болело и не двигалось. Переломана чуть ли не каждая косточка.

Мы Володьку по больницам начали таскать. В Вологду ткнулись, там говорят: «В Питер езжайте». В Питере Володьку собрали, но на ноги не поставили, боль не забрали, руками развели, в Москву отправили. В Москве и так попытались помочь, и этак, боль подуспокоили, но сказали: «Так лежачим и останется».

Привезли мы Володьку домой. Дальше что делать – не знаем. Ну навещали друга. Ну подбадривали. Че еще? Больше от нас толку никакого.

Как-то приходим, а Володя и говорит:

– Мне сказали, в наших лесах знахарка живет. К ней везите.

Мы растерялись: это пойди туда, не знаю куда, найди того, не знаю кого. Володька сам над таким всегда посмеивался, ну, над знахарками, колдунами, ведьмами – кто там еще бывает. Говорил, что сказки это, чушь, а кто к ведьмам да колдунам ходит, тот дурак. А теперь, говорит, отчаялся совсем, до того, что в магию и травки лечебные поверил. Сказал: «Когда ничего не помогает, и не такое попробовать захочешь». Лежачим, семье обузой – оно и понятно – не хочется до самой смерти быть.

Нам что делать оставалось? Поспрашивали встречных-поперечных, узнали, где знахарку эту искать. Поехали на разведку. Так-то она в наших краях жила, но в глуши, за двадцатью дорогами. Еле нашли. Я как в мрачной сказке очутился: в логово Бабы-яги попал. Там лес кругом, стволы у елей черные, что обожженные, а хвоя на половине их красная, словно кровью залитая. Посередине – поляна, а на ней не то избушка, в землю вросшая, не то нора. Хорошо, что без курьих ножек. Оконце крохотное, считай щелка. А рядом такая же низкая баня – из травы одна крыша вся в дерне торчит. По-черному банька-то, курная. Я на часы посмотрел, не знаю, зачем мне время вдруг понадобилось, а на них стрелки в разные стороны крутятся бешено. И сердце у меня так же бешено застучало.

Смотрю – старушка стоит, та самая, что с нами ехала на суденышке. Только что не было, как из-под земли выросла. Сгорбилась, опираясь на клюку. И не скажешь, что на берег через полтора метра воды умеет перепрыгивать. И голова у нее тряслась, того гляди отвинтится.

Мы и слова сказать не смогли. Я подумал: «Неужто и нас сейчас проклянет?» В правом плече закололо, я схватился за него. Я хоть в такое и не верю, но у нас бабки говорят, что когда в правом плече колет, это бес к тебе прикрепляется, чтобы управлять потом тобой и мучить.

– Что? Худо вашему товарищу?

Голос у старушки глухой, шелестящий – не человек говорит, а ветер в елях шумит. Илюха потом утверждал, что знахарка рта не раскрывала, проникла в наши уши, головы. Ввинтилась, влезла в самое нутро.

Мы кивнули будто не сами, а заставил нас кто.

– Говори-ила. Говорила, – знахарка нам. – Несите его назавтра ко мне. И пять литров спирта.

Мы кивнули опять. Слов-то нет: по лесу разбежались. Да и рты наши как зашили.

Володьку на следующий день к знахарке доставили. На самодельных носилках тащили от лесной развилки. Володька стонал, конечно, но боль терпел. Чем ближе мы были к избушке знахарки, тем тише становился друг. Я в ногах у него шел, смотрю, а Володька по сторонам поглядывает и в носилки пытается вжаться.

– Мне кажется, я тут был, – сказал он вдруг. – В тот самый раз, когда медведь меня заломал.

– Да ну! – ответил ему Илюха. – Зачем тебе тут быть? Мы в этот край и не заходим. Да и глухариный ток отсюда далеко.

– А я вот узнаю, – стоял на своем Володька. – Где-то тут должна быть ель с ободранной до середины корой.

– Такая где угодно может быть, – хмыкнул Илюха и тут же затормозил, указывая мне подбородком на почти голую ель.

Ободранная кора с нее валялась рядом, словно сорвали в ярости, выплеснули гнев.

– А дальше пень, – продолжал Володя. – На нем трутовик необычный, темно-серый, почти черный, а снизу белый-белый. Я тогда решил, что он на Барсика моего похож.

И пень был. И трутовик на нем, похожий на Барсика.

Мы с Илюхой переглянулись. Я подумал: «Не тащим ли мы друга на верную смерть? Вдруг знахарка тогда на суденышке так разозлилась на Володю, что подстроила все – и то, что он оказался не в том краю, и медведь – старухиных рук дело». В Илюхиных глазах читалось примерно то же, но мы почему-то продолжали тащить Володю, даже прибавили шаг, ноги сами несли нас в логово знахарки.

– Здесь положите, – махнула нам знахарка на полянку перед домом.

Вышла встречать – ждала, знала, в какое время появимся.

Володя увидел старушку, застонал, но не понять было – от боли или от страха. Глаза закрыл. «Сдался», – подумал я.

– Володь… – наклонился к другу.

– Цы-цы-цы-цы, – прогнала меня от него знахарка.

Володя будто в беспамятстве. Я подумал ненароком, что он умер, но, когда знахарка подошла к нему, Володя опять застонал тихо-тихо, на исходе сил.

– Может, занесем? – предложил я.

– Здесь, – отрезала старушка.

Мы перечить не стали. Илюха мне незаметно на избушку кивнул. Я присмотрелся, а снаружи на стене медвежья шкура висит, целая, с когтями. Глазницы пустые, мне показалось, что черные. Как две ямы в преисподнюю.

– Ступайте, – знахарка закрыла собой шкуру. – Приходите раз в месяц. Спирта приносите. В дом не заходите.

Я дернулся было к Володьке, но меня что-то остановило, словно между нами стеклянная стена возникла. Я лбом об нее ударился, развернулся и домой пошел.

Не пошел – повело.

Так и стали мы ездить – раз в месяц, как приказано. Водку возить. Дождь ли, снег ли, какая другая непогода – не важно, мы на месте, водка с нами.

К Володьке знахарка не пускала. Про него не рассказывала. Медвежью шкуру со стены сняла.

– Боремся, – так на расспросы отвечала.

Я, признаюсь, думал, что Володи нет в живых, что носим мы спирт как на могилу, но не поминаем – убийце отдаем. Ходить по лесу к знахарке жутко, хотя я леса не боюсь, мне в нем спокойнее, чем дома. Но не в этом месте. Едва просеку переходили, как все звуки резко пропадали, а потом появлялись страшные, леденящие – филин ухнет (это днем-то), волк взвоет. Деревья не скрипят – рыдают.

Мне все казалось, слышу непрекращающийся рев медведя. И он все ближе, ближе, ближе… Илюха признался, что тоже его слышит. Но тело меня не слушалось, я боялся до чертиков, а все равно шел в самое сердце кошмара и спирт туда нес. И Илюха со мной тоже – что знахаркина марионетка.

На третий месяц осмелились, сказали ей, что Володина жена переживает, может, ей разрешит знахарка с мужем увидеться. Жена на самом деле переживала, но мы ее упомянули, чтобы от себя гнев старушки отвести: отчего-то решили, что непременно злиться будет.

– Жене сюда ходу нет, – отрезала она. – Испортит все. Если мне на слово не верите, можете через окошко посмотреть.

К избушке подходить страшно – вдруг затянет внутрь, захлопнется дверь, станем мы пленниками знахарки, убьет она нас, как Володю? Но мы подбрели. Окошко-то, повторюсь, низенькое, пришлось нам с Илюхой лечь на землю, прижаться к нему лбом, чтобы лучше видеть. Но рассмотреть мало что удалось: крохотную печку, на ней ноги из-под одеяла торчали и не шевелились. Володькины то ноги, нет ли – не поймешь. Одно понятно: не медвежьи лапы.

– Все. Насмотрелись, – прогнала нас знахарка.

По весне, как снег сошел в лесу, принесли мы в очередной раз спирта. К дому знахарки подходим, а перед ним на лавочке в нелепой сорочке до самых пят Володька сидит, на солнце греется. Спиной о стену оперся, худенький-прехуденький, щеки впали, бледный. А врачи говорили, что и сидеть не будет.

С нас точно груз свалился. Даже будто посветлело вокруг. Уже и лес не такой страшный, и стволы елей не такие черные.

– Не знаю, как лечила меня бабуля, – Володя говорил еле слышно, медленно, перед каждым словом воздуха в легкие набирал. – Травы какие-то давала, натирала все тело. В баню таскала, спиртом поила, а потом ходила по мне, шептала, стучала. Больно, но под спиртом чуть притуплялось. Мне в полузабытьи чудилось, что не бабуля по мне топчется, а тот самый медведь. Что-то волосатое и тяжелое точно было, не знахарка же – она вон какая сухая, легонькая. А больше ничего не помню, как туман. Я не то в сон проваливался, не то умирал, а потом воскресал. Чувствовал один жар да тяжесть. И с каждым разом все легче, легче становилось. Сначала руки отошли, потом туловище. Сел вот. Правда, без опоры не могу.

– Ты тут останешься? – спросили мы.

– Тут, – ответил Володя. – Бабуля меня не отпустит. Да и сам не пойду. Не могу и не хочу. Бабуля обещала, что бегать буду. Только на охоту приказала больше не ходить.

Не помню уже, сколько Володька у знахарки провел, но вылечила она его. Бродит наш Володя. Не бегает, хоть и обещал, чуть прихрамывает, но сам, без костылей. И на охоту действительно не ходит. И мы с Илюхой почему-то тоже перестали. Раньше по молодости то на зайца, то на глухаря, то на лося. А после случая с Володей как отбило.

– Ничего себе! – сказала блондинка. – То есть она от любой болезни исцелит?

– Может быть, – пожал плечами Михаил.

– Так медведем все же она обращалась или нет? И зачем она тогда Володю вашего заломала, а потом вылечила? Это, получается, она не просто знахарка, но еще и ведьма?

Вопросы от блондинки так и сыпались.

– Чего не знаю, того не знаю, – ответил паромщик.

Он и впрямь не знал – для самого загадка на всю жизнь. Разбираться не хотел – тревожно. А про болезнь юлил, недоговаривал: спасла знахарка не только Володю, но и брак Михаила. Но молодежи о его личном, сокровенном ни к чему знать.

– Вот бы к ней попасть… – сказала блондинка. – А где она живет?

– Туда и не пробраться уже, думаю. Да и давно это было. Померла уже, наверное, знахарка.

Блондинка вздохнула. Парня история не впечатлила. Михаил привез их обратно, пожелал удачи в поисках чертей и леших.