Ира знала Мишу с детства, в школе училась на класс младше. Иногда в одной компании гуляли, но не «женихались» даже в шутку: своих, заболотских, в мужья и жены старались не брать, искали любовь в других деревнях, поселках и городах. Негласное правило: на своих не женись. Его, конечно, нарушали, но редко.

Ира, на зависть подружкам, встречалась с парнем из Белозерска. Дерзкий, на лимонном «Москвиче» с резиновым попугаем на выхлопной трубе, Коля не был красавцем – мелкий, щуплый, но в модных джинсах-варенках. За Ирой не ухаживал, просто выбрал и присвоил. Девушка от такой грубости ошалела, потому не сопротивлялась. Еще и мама встряла. Когда Коля впервые подвез Иру с танцев, Лидия Васильевна выскочила во двор – ничего, что час ночи, – забегала, заохала:

– Что вы в машине сидите, зайдите чайку попить.

Подняла мужа, приказала побриться и причесаться, в майке и трусах не выходить – гость важный у них. На стол Лидия Васильевна поставила все самое лучшее: пироги, конфеты, что тетка из самой Москвы прислала, варенье трех видов: морошковое, земляничное и черничное, сокрушалась, что смородиновое закончилось. Андрей Иванович надел рубашку, перепутал пуговицы, не застегнул манжеты.

Ира с Колей сидели рядом. Девушка уставилась на стол, покраснела. Впервые парня в дом привела, да и не привела, получается, затащили. Коля уже чувствовал себя зятем. Положил Андрею Ивановичу руку на плечо, предложил:

– Бать, давай хлопнем по рюмашечке.

Андрей Иванович растерялся:

– А и нечего у меня выпить.

Коля сбегал к «Москвичу», вернулся с бутылкой водки – не самогоном, как у них в Заболотье многие пьют, а с магазинной, с ровной красно-белой этикеткой и синей надписью «Русская», две золотые медали в углу подтверждали, что напиток хороший, – и палкой копченой колбасы граммов на пятьсот. Лидия Васильевна ахнула. Ей тут же вручили духи. Коля словно готовился к встрече, планировал это полуночное знакомство.

А когда «жених» уехал, Лидия Васильевна расспрашивала дочь: кто такой, откуда, кем работает, кто родители, сколько денег. Ира на все отвечала:

– Не знаю.

И впрямь не знала. Она просто хотела доехать с ним до дома, чтоб Машка, с которой она разругалась перед танцами, позавидовала – вот и все. Ира не собиралась встречаться с Колей, так Лидии Васильевне и сказала:

– Мам, у нас еще ничего непонятно.

– Как это непонятно? Как непонятно? – возмутилась Лидия Васильевна. – Такой хороший молодой человек, такой приятный, обходительный. Ира! Такие на дороге не валяются. Не смей его упустить!

Когда Ире было двенадцать, Лидия Васильевна получила от работы путевку на Кавказ, в санаторий в Ессентуках. Вернулась довольная, привезла две фотографии – у Провала в Пятигорске и у лечебницы имени Семашко – и смешной поильник с узеньким носиком для минеральной воды. Ходила по деревне гордая: никто до нее из Заболотья дальше Вологды не выезжал. И мама решила, что обеспечит Ирочке вот эту жизнь, чтобы санатории в ней были, и Крым, и, может, даже Рижское взморье. И чехословацкое пальто – она такое у соседки по комнате видела. Сразу понятно – вещь заграничная, качественная, с огромным песцовым воротником.

Коля, считала Лидия Васильевна, мог дать Ире ту самую жизнь со взморьем, хотя бы с Анапой. Она убеждала дочь, что этот белозерский парень симпатичный, неглупый, заботливый, за таких мужиков надо держаться.

Вот Ира и держалась – одним мизинчиком.

Миша учился в Вологде на механизатора, приезжал к родителям на лето, но в деревню не выходил – стеснялся, что в армию не взяли из-за плоскостопия, а все одноклассники служили. Потом переболело, перемололось. Когда диплом получил, и вовсе успокоился.

После учебы вернулся в Заболотье другим: отрастил волосы – черные, блестящие, как мазут, мелкие кудри – и широкие усы. Носил бежевый плащ, солнечные очки, брюки, ботинки, словом, стал таким красавцем, что заболотские девчонки не сразу узнали в нем Мишку Смирнова. Да что там девчонки – никто в Заболотье не узнал!

Как вернулся, устроился паромщиком на переправу, а по субботам на танцах играл на барабанах – в Вологде в общаге научился – с местным ВИА «Бродяги».

Саня – на вокале, пел песни известные и свои. Михаилу нравилась «Череп и клюква» – вроде про любовь, а вроде и про смерть. Думал, что это Сашка сочинил, восхищался им, оказалось, что народное.

Антоха и Игорь на гитарах. Антоха раздавал басы, Игорь солировал в проигрышах: чуть согнувшись, выходил вперед, на мгновение закрывая вокалиста. Володька, стоящий в самой глубине сцены, важно потряхивал бубном, с таким видом, словно он – директор «Бродяг» и клуб ему принадлежит. Паша-клавишник раздобыл в городе синтезатор – диковинку для Заболотья и округи. Синтезатор сбоил, переставал звучать, поэтому клавишник не нагружал его, осторожно нажимая не самые сложные аккорды. Миша с установкой находились позади ансамбля, чуть в тени, но занимали столько места, заявляли о себе так ярко и громко, что сложно было их не заметить.

Ира и заметила. Не сразу, потому что пару недель не ходила в клуб – Коля не разрешал. Миша сидел на сцене, отбивал ритм, прикрыв глаза и приоткрыв рот. Казалось, для него существует лишь музыка. Иногда крутил барабанные палочки так ловко, будто родился с ними в руках.

– Кто это? – спросила Ира у Машки, с которой давно помирилась.

– Так Мишка же Смирнов. Не узнала, что ли?

– Нет.

– Какой красавчик стал, да? Подкараулить бы его после танцев, – хохотнула Машка и ткнула Иру в бок.

Ира не чувствовала тычка, она уже была не на танцполе, а стояла рядом с барабанами и стучала ногой в такт – туц, туц, туц, туц. Качала головой. «Гитаристы, хватит рвать струны! Замолчи, вокалист! Здесь должны остаться одни барабаны». Туц, туц, туц, туц, туц. Быстро бегают палочки, вибрируют мембраны, дрожат тарелки – туц, туц, туц. Миша поворачивает к Ире голову, сейчас заглянет ей прям в глаза, сейчас улыбнется…

– Вот ты где!

Коля больно сжал Ирино плечо.

– Ай!

Девушку вынесло обратно на танцпол, Миша и барабаны остались на сцене.

– Пойдем на улицу. Тут нечего смотреть.

Коля потащил Иру дальше от сцены, дальше от барабанов, дальше от Миши. Они с Колей не были вместе и месяца, а он уже распоряжался ею: говорил, что надевать, что не надевать, куда ходить, куда не ходить. Говорил что говорить. Без него она не могла сделать и шага, а если делала, то получала выволочку не только от Коли, но и от мамы. «Да как ты смеешь! Он лучше знает, что тебе надо! Это твой будущий муж, будь добра его слушаться!» – кричала Лидия Васильевна на дочь после Колиных жалоб.

Коля дернул Иру за руку так сильно, что она чуть не упала, поторапливал, будто на улице нечто важное, но девушка знала, что он просто уводит ее от людей. Она должна быть его и только его. Коля страшно ревновал, а в ревности он багровел, закипал, не контролировал себя. Как-то раз замахнулся на Иру, когда она не согласилась идти домой, но не ударил. Схватил за шею. Отпустил. Она знала, что, если выйдет за Колю замуж, однажды его кулак долетит до ее лица.

Ира вывернулась, вырвалась, остановилась посреди танцпола. Люди расступились. Коля приблизился к ней, встал вплотную, горячо дышал в лицо. Слишком близко к ее губам. Целовать себя Ира не разрешала, говорила, что рано, что неприлично. На медленных танцах заставляла Колю вытягивать руки, чтобы не жаться друг к другу, и не позволяла опускать их ниже ее лопаток. И вот он прижался. Обхватил Иру, но поднять не смог: рост не позволил. Она скинула с себя Колины руки и оттолкнула его. Он упал, закричал, но барабаны застучали так громко, что голос утонул в грохоте. Толпа встала между Ирой и Колей.

– Ну, Миха, ты сегодня в ударе. Стучал громче, чем Саня пел? Палочки не сломал?

– Не сломал.

Миша смутился – показалось, что остальные «бродяги» заметили, как он смотрел на ту девчонку, сейчас подкалывать начнут.

– Парочка барабанных перепонок сегодня у кого-то точно лопнула, – Саня шлепнул Мишу по спине.

«Да не, кажись, ничего не заподозрили», – подумал Миша.

Он спешно накинул на установку чехол, крикнул парням:

– Завтра барабаны уберу!

И выбежал из клуба.

Вот она – с подругами у крыльца смеется. Миша отошел в сторону, закурил. Потом еще одну сигарету. Подружки стояли под фонарем, поэтому Миша рассмотрел «девушку у сцены» хорошенько. Удивился, узнав в ней Иру Веселову – тощенькую лопоухую девчонку, что училась на класс младше. Теперь она не тощенькая, а стройная. Лопоухая? Не видно. Да Мише и без разницы. У него сердце от одного ее взгляда застучало в такт с барабанами и до сих пор не могло успокоиться.

Девушки наговорились, стали расходиться. Ира пошла одна. Миша за ней, убеждая себя: он не следит, он провожает, он хочет убедиться, что белозерский выскочка не дожидается в кустах. Как она его толкнула! Миша видел. Восхитился. Он встречал уже этого хлыща – как там его? Коля? Толя? – он ему сразу не понравился: плюгавый, а гонора с целое озеро. На танцах с другими по углам обжимался, когда Иры рядом не было. А заболотские девки и рады ему улыбаться, так и лезут, так и лезут – что и нашли в нем? «Москвич» с грязной пичугой на выхлопной трубе?

Миша догнал Иру у ее дома. До этого держался в тени, чтоб не заметила, прятался за деревьями, заборами, думал, что ведет себя глупо, как маньяк какой, ругал за нерешительность. С вологодскими девушками было проще: он подходил, приглашал в кино или прогуляться по парку Ветеранов, подмигивал, улыбался, а тут струсил. Едва он пытался окликнуть Иру, как горло пересыхало, слова застревали, становились прозрачными, вырывались тихим шепотом. Как только думал догнать, ноги превращались в бревна – тяжелые, неподъемные.

Под ногой Миши хрустнула ветка. Ира вздрогнула, оглянулась, спросила:

– Кто здесь?

Миша вышел под фонарь. Ему показалось, что девушка расслабилась, увидев его.

– Я… – Миша замялся, не зная, как начать разговор: – Видел, как ты тому двинула… Коля? Толя? Как там его? Ты даешь вообще!

Горло у Миши все еще сухое, слова вытаскивать больно: не поддаются, разваливаются на буквы, падают в нутро, разбиваются.

Ира смутилась:

– Да ладно. Он сам виноват. Нечего…

– Ну просто вообще ему никто от ворот поворот не давал! – вдруг прорвало Мишу. – Все девки к нему липнут. Ни одна в медленном танце не отказала. Толенька-Толенька, посмотри на меня! Нет, посмотри на меня! Тьфу! А в этом Толеньке и мужика-то на полтора кило.

Ира рассмеялась:

– Раздражает?

– Раздражает.

– И меня тоже.

Теперь они смеялись вдвоем. Миша кудри поправил, согнул руку, предложил Ире локоть:

– Разрешите вас проводить?

– Разрешаю.

Провожать недолго – до Ириного дома минута ходьбы. Они стояли у забора, говорили о пустяках. На всю жизнь они запомнили каждый пустяк того вечера. Миша рассказывал, как он катался по реке Вологде и как она его не впечатлила – слишком спокойная, бесхарактерная. Какой суетный город, как шумны его жители, как он рад вернуться в Заболотье. Ира говорила, что она культпросветучилище в Кириллове оканчивает, на библиотекаря, последний год остался. Библиотекарем быть не хочет – скучно, да и есть в Заболотье библиотекарь, ей бы в Вологду, в Педагогический. Она жаловалась на родителей, что это они белозерского Колю ей прицепили, да так, что от него не отделаться теперь. Миша обещал дать ему в глаз, если он к Ире приблизится.

Лидия Васильевна видела, как дочка обнимает на прощание высокого парня, не разглядела в темноте – кого. Но точно не Коленька. Коленька с Ирой одного роста. Едва дочка закрыла дверь, как Лидия Васильевна выплыла к ней из темноты, зашипела:

– Это кто такой был? Кто такой, тебя спрашиваю?

Ира улыбалась:

– Мам, потом. Давай все потом.

Хотела придумать за ночь, как все объяснить, как представить Мишу родителям, и нужно ли так скоро, а если не скоро, то когда, но Лидия Васильевна шла за дочкой в ее комнату, зудела над ухом.

– А как же Коленька? Коленька где? Вот Коленька узнает…

– Нет больше никакого Коленьки, – устало сказала Ира.

– Как нет?

– Нет и не будет.

Ира, не раздеваясь, рухнула на кровать, уставилась в потолок, улыбалась. Лидия Васильевна нависла над ней, ворчала, ворчала, ворчала, да так и отстала, заметив, что дочь смотрит сквозь нее.

Ира начала встречаться с Мишей. Ира начала ругаться с родителями.

Они не приняли нового жениха. Называли его лимитой, нищебродом, хотя и сами жили небогато. Дом точь-в-точь такой же, как у Мишкиных, – даже обои одинаковые, и хлеб одинаковый за ужином подавали. Но Веселовы выстояли очередь за стенкой, и им досталась румынская, лакированная, с баром, такой ни у кого в Заболотье не было. И корову держали не одну, как Смирновы, а сразу двух. Продавали молоко, откладывали деньги. Да и про Ессентуки, что случились много лет назад, Лидия Васильевна ни на день не забывала, была уверена, что Ирочка с Мишей никогда не увидит ни Анапы, ни Кавказа, ничего.

Черные слова летели и в родителей Миши. Ира не понимала, в чем те виноваты.

Лидия Васильевна требовала бросить Мишу. Лидия Васильевна требовала вернуться к Коленьке. Андрей Иванович молчал, но всякий раз, когда Ира смотрела на него, ожидая поддержки, отводил взгляд в пол, на стену, в окно – куда угодно, лишь бы не на дочь. «Тряпка! – думала она. – Не может заступиться! Не может остановить мать. Не может сказать ей: “Хватит! Пусть выбирает сердцем”».

Нет, папа безмолвно встал на сторону жены.

Ира думала, нужно время – пройдет, родители перестанут злиться, примут Мишу, забудут Колю. Но не случилось. Как-то она вернулась с учебы, а в ее доме за ее столом сидели Коля с папой. Белозерский ухажер, которому сказали «нет» несколько недель назад, зачем-то приперся к родителям бывшей, а те и обрадовались. Лидия Васильевна наверняка сказала что-то вроде:

– Люблю настойчивых.

А папа согласно кивнул.

Когда пришла Ира, папа и Коля уже хорошенько набрались.

– За улучшение отношений!

Дзынь!

Ира нахмурилась: это папа сказал? Папа? Как он мог?

– Что здесь происходит? – спросила девушка.

Андрей Иванович пытался сфокусироваться осоловелыми глазами на дочери.

– О! Доча! – язык его заплетался. – А мы тут о тебе говорим.

– Что здесь происходит? – повторила Ира.

Из кухни вышла мама, втаскивая в комнату аромат жареной щуки с луком – ее коронного блюда.

– Что видишь, то и происходит.

Лидия Васильевна встала в дверном проеме, руки сцепила на груди, подбородок задрала – приняла позу победительницы. Ира вновь посмотрела на отца. Он сонно моргал и глупо улыбался, протягивая пустую стопку Коле – чокнемся.

– Пошел вон из моего дома, – сказала Ира бывшему.

Коля глянул на нее виновато, вжал голову в плечи, поднялся.

– Сядь, – сказал ему Ирин папа, икая. – Это мой дом. Ик. И мне решать, ик, кто в нем будет гостем. Эта, – дрожащим пальцем он ткнул в Иру, – мне не указ. Ик!

Воздух в доме стал для Иры тяжелым, давил на нее, пытаясь вытолкнуть на улицу. Она понимала: папа принимал чужака, потому что так ему велела мама. Андрей Иванович жене не перечил – любил. Но ведь дочку он тоже любил, потому мог не занимать ничью сторону, оставить эту войну женщинам. Вряд ли он был против Миши: сам такой же простой деревенский мужик. Но папа стал с мамой заодно. И это для Иры было особенно больно.

Лидия Васильевна с Андреем Ивановичем поставили дочке ультиматум: «Или мы с Колей, или этот твой нищеброд, но без нас». Коля продолжал виновато улыбаться, но Ира видела: этого он и добивался, эта сцена приносила ему удовольствие, так чудно наблюдать, как рушится чья-то семья. Ира поняла, что не зря его бросила.

Когда она тащила из комнаты к двери чемодан с вещами, ни мама, ни папа не попытались ее остановить. Когда она сказала, что не вернется, мама клала на тарелку Коле щучий хвост – лучший кусочек без мелких костей, а папа подливал ему самогон.

Ира не думала, что это будет ее последний день в родительском доме. Она ждала, что все утрясется, все успокоятся, папа и мама попросят прощения или хотя бы скажут: «Ир, не дури, возвращайся». Они все обсудят, поворчат друг на друга, повысят пару раз голос, но помирятся, непременно помирятся. Было бы из-за кого ссориться! Из-за какого-то белозерского хлыща!

Не помирились. Ни через день. Ни через два. Ни через неделю. Ира встречала родителей в деревне: папа смотрел в землю, мама переходила на другую сторону улицы. Ира знала, что они еще три раза принимали настырного, ненавистного ей Колю.

Ира с Мишей жили у его родителей. Теть Маша и дядь Женя приняли девушку, хотя нередко качали головами:

– Ох, ребятки, и угораздило же вас влюбиться друг в друга.

От вопроса «А что не так?» отмахивались:

– Да не берите в голову. Но это будет чудо, если Веселовы согласятся на ваши отношения. Чудо!

Ира перевелась на заочное, хотя Миша уговаривал ее доучиться – всего год остался, устроилась работать в магазин. Ей было стыдно жить за счет теть Маши и дядь Жени. Да и за Мишин – тоже.

Месяца через четыре после того, как Ира поселилась у Смирновых, теть Маша за ужином сказала:

– Нехорошо это, ребятки, что живете вместе, а друг другу не муж и жена. Грех это. По деревне уж слухи ползут. Я говорю, что вы в разных комнатах спите, так мне ж никто не верит.

– Вот не плевать на слухи! – сказала Ира.

– Поженимся, – пообещал Миша.

Это и было предложением. Через три месяца в белозерском ЗАГСе без толпы родственников, при Машке и Сане в качестве свидетелей, их объявили мужем и женой.

Ира с Мишей пришли к Лидии Васильевне и Андрею Ивановичу, постучали в дверь, дождались, как гости, пока откроют, показали свидетельство о заключении брака. Андрей Иванович потянул было Мише раскрытую ладонь, но Лидия Васильевна шикнула, стукнула мужа по руке.

– И что? – спросила, глядя на Иру. – Это ничего не меняет.

Скомкала свидетельство, кинула его в ноги молодоженам, захлопнула перед ними дверь.