Тело свело от неудобной позы, дочка горячо дышала в шею. Ира сползла с кровати, легла на пол. Вытянула ноги, вытянула руки – хорошо. Закрыла глаза, попыталась уснуть – не получилось. Неровный, неудобный пол, от которого и летом шел холод, упирался досками в лопатки.

Ира встала. На цыпочках прошла на кухню, набрала в ладони холодной воды и плеснула в лицо. Посмотрела на отражение в крошечном зеркале над ржавой раковиной. Лицо расползлось, красивые зеленые глаза прятались за отекшими веками, снизу напирали щеки. Влажной рукой провела по волосам. Заметила новые седые. Ухмыльнулась недовольно – толстая, седая, старая. Подумала: «Может, и прав Миша, куда я рвусь? Какой мне город? Остаться, дожить свое в Заболотье, не дергаться».

Аленка вздохнула громко во сне. Ира тряхнула волосами: «Нет, даже не думай о таком! Надо уезжать. У тебя дочь!» Оставалось уговорить мужа. Ехать без него Ире казалось неправильным, да и Алена, она знала, могла упереться и сказать: «Без папки никуда!»

Наспех оделась и пошла на работу, хотя магазин через час открывать, а до него минут пять ходу.

Проклятой копеечной работы скоро могло не стать. На прошлой неделе заезжал Пал Юрич, владелец сети мелких магазинов в деревнях, говорил, что работают в убыток. Летом за счет дачников чуть больше выручка, но все одно – копейки. К осени, он думает, придется «перейти на машину», что будет привозить продукты в Заболотье раз в две недели, выдавать пряники и батоны из кузова. Ира и напарница Лариска станут не нужны. Идти работать некуда: колхоз встал, школу и сад закрыли, Дом культуры превратился в заброшку. По профессии, библиотекарем, Ира не может, потому что нет у них давно библиотеки. В соседние поселки не получится ездить – рейсовый автобус ходит раз в неделю. Зимой и вовсе могут отменить.

Ира одновременно злилась на Пал Юрича – приехал весь важный, при костюме, сразу видно, что ему нет дела до проблем подневольных, захочет и закроет магазин, вышвырнет продавщиц на улицу, – и радовалась, что так складывается. Даже ждала этого закрытия. Представляла, как только станет известна дата – «до восьмого работаем», она придет и скажет Мише: «Теперь точно переезжаем».

Пал Юрич даты не называл.

Деревня не спала. Лишь городские да дети любят подольше поваляться в кроватях.

Дед Ефим гнал корову на поле. В Заболотье уже коров не держат, только у Ефима осталась его Марта, и у Савельевых – Ира не знает кличку. А раньше выгоняли с каждого двора по корове, а то и по две, телят выводили. Колокольчики болтались на толстых шеях, звенели на всю округу. Коровы мычали, будто песню под звон заводили. Теперь же проще молока в магазине купить, чем со скотиной возиться. Некоторые заводили коз – с ними легче. Ира не любила козье молоко, противное, со старческим душком.

– Ирусь, на работу уже?

Теть Таня оперлась локтями о забор, поправила грязной рукой платок, на лбу оставила черную полоску.

– Да, решила пораньше. Пройдусь, подышу воздухом. А вы что так рано на огороде?

– Да пока комарье не налетело. В другое время не дадут и грядку прополоть. Едяа-ат. Ой как едят! Но сегодня тоже плохо – мошка. В глаза вон лезет. Верка ваша сказала, что мошка ванилину боится. Говорит, надо пакетик проколоть и на лоб повесить, и вроде как мошка лезть-то и не будет. У тебя ванилин в магазине как? Есть?

– Да вроде был.

– Ну, зайду тогда, – пообещала теть Таня. – Ты сегодня до скольки?

– Да как всегда, до восьми.

– Ну успею. А то еще надо огурцы полить. Огурцы что-то в этом году не идут. Наверное, надо от этой «Зозули» отказываться. У Вальки Петровой «Мужик» хорошо растет. Буду его на следующий год садить.

Ира кивнула. Сама она ничего не высаживала, вызывая недоумение односельчан. Разговоры об огородном в Заболотье начинались в марте: кто уже рассаду высадил, какую, сколько, у кого какой сорт помидоров или огурцов в прошлом году лучший урожай дал. Затем обсуждали, у кого что на подоконниках взошло, какой высоты. К маю начинали переживать, что рассаду пора бы на грядки и в теплицы, а земля холодная. Потом начиналась гонка: кто быстрее все высадит. А дальше по накатанной – сравнить, у кого больше колорадских жуков на картошке, уродился ли горох, не сожрали ли гусеницы капусту.

Ира не поддерживала огородную болтовню, ей неинтересно, хотя девчонкой она и грядки полола, и огурцы поливала, и жуков собирала, и картошку копала, но так надоело, что и говорить об этом тошно. Договорилась с теть Верой, что поможет ей с огородом (заставляла Алену это делать), а та делилась урожаем.

На соседней улице на Иру тявкнула собака. Тут же оборвалась, будто чуя, что хозяева спят и будить их не надо. Ира усмехнулась – ну и собака, одно название, а не пес. Понавезли из города диковинных, у которых и уши не уши, и хвост не хвост, и тронуть их нельзя, а то испугаются. Нет чтоб дворнягу завести, лохматую, грязную, чтоб все лето в репьях пробегала и ухо неизвестно где надорвала.

До открытия магазина сорок минут. Ира и не заметила, как пришла в Тупик – улицу на другом конце Заболотья. По документам Приречная, но никто ее так не называл. Как-то приехали электрики из Белозерска, спросили: «А где у вас Приречная улица?» Им ответили: «У нас такой нет». Есть Тупик. Он и впрямь заканчивается ничем: у последнего дома обрывается дорога, а через десяток шагов река без моста, за ней лес, густой и темный.

Когда-то Тупик считался лучшей улицей Заболотья: река рядом, но даже в сильное половодье не добирается до домов, потому что берега обрывистые, высокие. Вид на лес и тишина. Это была самая тихая улица всей деревни. Никогда здесь не пела разгулявшаяся молодежь, не лаяли безумные собаки, не хохотали девицы. Покой.

Тупик сгнил первым, уже не осталось ближайших к реке домов – обвалились, часть бревен местные перетаскали на дрова. Дорога заросла крапивой и иван-чаем. Два дома на краю улицы пока стояли, хоть и кренились друг к другу, ища поддержки.

У одного из них и застыла Ира.

Он не был самым большим и красивым домом в деревне, таким, про который бы спрашивали: «А кто тут живет?» Обычный деревенский в один этаж с пристройкой под коровник и большим огородом на заднем дворе. Со скромными наличниками и неизменно зеленый, будто хотел замаскироваться под лето. Родной Ирин дом. Дом, в котором она выросла, сделала первые шаги, сказала первые слова, впервые получила ремня, радовалась первой любви, плакала, когда она прошла. Здесь она знала каждый закуток, даже самый темный. На ощупь. По запаху. Стоит закрыть глаза, чтобы не видеть эту развалюху с грязно-зелеными чешуйками краски, содранными наличниками и рухнувшим задним двором, как дом воскресал, приосанивался, вновь становился жилым.

Ира мысленно открывает калитку, которой нет, жесткая пружина заставляет ее вырваться из рук, хлопнуть, вместе с ней хлопает и окно, раскрывается, на улицу вылетает белая кухонная занавеска, но ее удерживает карниз, тянет обратно в дом. Утоптанная тропинка, выложенная кирпичной крошкой, крыльцо маленькое, узкое, – два человека не разойдутся, – а ступеньки высокие, маленькая Ира по ним не ходила, а карабкалась. Сени. Так эту часть дома называли бабули, остальные говорили просто – прихожая, темная, в углу сушеная рыба, веники, старый шкаф со старой посудой. Ближе к двери – ряд гвоздей вместо вешалок, на которых никогда не оставляли одежду. Тяжелая дверь в основной дом. Ира дергает ее – раз, два, три. С четвертой попытки дверь открывается. Еще одна прихожая, светлая, старенький линолеум, шумный холодильник, на нем куча шапок, рукавиц, шарфов – комом и зимой, и летом. В эту прихожую выходит часть печки – случайно выглядывает, любопытная. На левом углу откололась штукатурка. Сколько печь ни ремонтировали, угол всегда отколот – его постоянно задевал папа, то сапогами, что хотел просушить на печке, то инструментами, то дровами.

Папа…

Ирочка пытается забежать в комнату, пересечь проходную родительскую спальню и спрятаться в своей. Оказаться на высокой кровати, под покрывалом из разноцветных лоскутков. Обнять Пухлю – любимого плюшевого кота, одноглазого, с оторванным хвостом. На подоконнике шесть деревянных неказистых солдатиков, папа выстругал, когда маленькая Ира начиталась «Урфина Джюса» и захотела свою деревянную армию. Солдатики вышли неровными и занозными, играть в них было невозможно, но выкинуть Ира их не дала, поставила на окно, чтоб защищали от ночных монстров. По стенкам там-сям налеплены детские рисунки: солнышко с тучкой, выдуманное существо по кличке Вуух, кошка Мурка, трое – мама, папа и девочка с торчащими вверх оранжевыми косичками.

Семья.

Ира делает шаг, шелестит межкомнатной занавеской из открыток и скрепок, но слышит: «Доча?» И ее затягивает на кухню. Ира упирается – это ее воспоминания, она ими управляет, но не может сопротивляться. Массивный стол у открытого окна, та самая белая занавеска, уже не пытается вырваться наружу, открытые полки с чашками, чугунками, тарелками под вышитыми салфетками.

«Доча?»

Не оборачиваться. Не оборачиваться. Не оборачиваться.

«Доча?»

Ира оглядывается. Возле печки стоит мама, готовит. Они смотрят друг другу в глаза. Иру выносит из дома обратно на заросшую иван-чаем и травой улицу. Дом ссутулился сильнее. Ира уходит прочь не оглядываясь.

Не заметила она и того, как оказалась рядом с бывшим домом Миши. С тем, что от него осталось. Место пожара давно заросло травой, оставив пустоту между домами Климовых и Ярцевых, но Ире виделось черное пятно, огромное черное пятно и столб густого дыма над ним. Она старалась обходить эту улицу, потому что знала, что нахлынет, что вернется боль, хотя столько лет прошло, должна бы притупиться. Воспоминание придавило ее, не позволяя двинуться с места.

* * *

Ира с Мишей получили зарплаты, талоны, наняли машину и уехали в Белозерск за покупками – в удачные недели в райцентре можно было достать дефицитное. Выхватили Мише новые брюки, Ире тонкий зеленый шарф на теплую погоду, везли деликатесы к ужину – колбасу, которая в Заболотье не продается, пирожные. Маме шаль нашли, пуховую, чтоб не мерзла зимой. Папе у местного рыболова-умельца выменяли ведро яблок на самодельную блесну.

Пожар увидели с дороги. Огромный столб черного дыма взмывал над деревьями. Вороны раскаркались по макушкам: «Твоя беда. Не твоя беда. Твоя беда. Не твоя беда. Твоя беда». Несмотря на ясный день, вокруг помрачнело, сгустился воздух, сжал машину.

– Не у нас ли горит? – прошептала Ира и сжала Мишину руку.

Можно было не спрашивать, и так понятно: горит в Заболотье, в той стороне других деревень нет. Забегали, засуетились мысли в голове: что горит, кто горит, успели ли спастись, вывели ли котов и собак, не перейдет ли на соседние дома? Ира убеждала себя, что горит сарай, заброшенный дом – что угодно, где не было людей. Сердце же ее замедлилось, и грудь в предчувствии беды сдавило – не вздохнуть. Миша нервно щелкал костяшками пальцев.

Затем они увидели, что пожар на их улице.

Затем они увидели, что пожар у них.

Дальше смутно, как в тумане, нет – в дыму. Толпа людей. Брошенные пакеты с покупками. Огромное зарево. Запах дыма. Кашель от него. Люди бегают с ведрами. Мужики окапывают соседние дома и дорогу. Нескончаемые крики.

Крики, криКИ, КРИКИ.

Михаил бросился к дому, чьи-то руки схватили его с двух сторон: «Не надо, Мих! Стой!» Он вырвался. Его опять схватили: «Стой!» Миша кричал: «Там мои родители! Где мои родители? Мама? Папа?» Кто-то сказал: «Мих, соболезную». Миша кричал: «Вы их не спасли! Вы их не спасли!» Кто-то сказал: «Мы пытались». Миша кричал: «Покажите мне их!» Кто-то сказал: «Не надо».

Ира упала на колени перед домом. Ее тоже окружили, просили отойти, предлагали воды, таблеток, полежать, подержать. Ира сказала: «Уйдите». Растопырила руки, чтоб никто не приблизился.

Крыша дома рухнула с жутким треском. Крики стали громче. Вдалеке послышался вой сирены. Через пять минут пожарная машина поливала дом Смирновых – то, что от него осталось: обгорелые бревна и пепел. Пожарные машины из Белозерска долго едут, не успевают ничего потушить в отдаленных деревнях. И спасти никого не успевают.

Огонь потушен. Тела родителей Миши увезли в морг. Толпа начала расходиться. Ира стояла на коленях перед домом. Миша лежал на земле чуть поодаль от нее. Их пытались поднять, звали к себе, но они не слышали никого. Постепенно пожарище опустело. Ярцевы раза три выходили на крыльцо, звали соседей, но, не получив ответа, уходили обратно в дом.

Ира с Мишей провели у пепелища всю ночь. Потом она встала, подняла мужа, повела в единственное место, где им могли помочь, – к своим родителям.

Лидия Васильевна встретила их на крыльце, словно ждала, знала, что придут, заняла собой весь проем, закрыла спиной папу. Они не пришли к пожару, узнав, что горят Смирновы, хотя все Заболотье собралось помочь или поглазеть. Ира с Мишей в доказательство беды принесли с собой запах дыма, копоть на лицах и одежде, слезы.

Миша физически был здесь, но разум его сжался до точки и отполз на самую глубину, туда, где дом цел, родители живы. Парень привалился к забору, стек по нему на землю, уткнул голову в колени и замычал, тихо и жалобно: «М-м-м».

– Что надо? – спросила Лидия Васильевна.

Ира думала, что слова будут не нужны, что они войдут в дом, сядут за стол, стараясь не испачкать половики и мебель. Мама молча поставит перед ними по чашке горячего чая. Папа сдвинет чашки к окну, вместо них – стопки с самогоном, четыре штуки. Выпьют залпом, стукнут донышками по столу. Потом папа вздохнет, тяжело и громко. А мама тихо скажет: «Идите умойтесь. Я пока в твоей комнате вам постелю». Остальное потом: разговоры, как дальше жить, как перебрать прошлое, как позабыть его. Обняться – тоже потом, но непременно.

Вместо этого: «Что надо?»

В груди у Иры зажгло, будто и туда добрался пожар, сердце превратил в уголек, он упал вниз, прочертив черную полосу по всем Ириным внутренностям. Она смотрела на маму, на окна дома, пыталась разглядеть папу, но он прятался в темноте узкого крыльца, не встревал. Не сказал: «Да ладно, давай на одну ночь пустим». Но и не ушел – был свидетелем, был соучастником. Ира не понимала, что говорить, казалось, что слова и не нужны, но мама их требовала, поэтому Ира выдавила:

– Пустите?

Лидия Васильевна выпрямилась, подбородком ткнула.

– Ты заходи, а его не пущу.

Иру обожгло еще раз, будто мало пожаров в этот день. Щеки загорелись, внутри полыхало. Хотелось заорать – на маму, на папу, на дом, на ситуацию, разрыдаться в голос на весь Тупик, чтоб слышали люди, чтоб открывали окна, чтоб обсуждали потом, каков скандал был у Веселовых. Но Ира сдержалась. Подняла отсутствующего Мишу, положила его руку на плечо и побрела к теть Вере. Надеялась, что хотя бы та не прогонит.

Родители вслед им не смотрели, тихо закрыли дверь.

Они пожили пару недель у теть Веры. Миша пил до беспамятства. Ира его не укоряла, потому что не знала, чем другим заглушишь страшную боль. Ее же чувства превратились в пепел, развеялись над Заболотьем, упали на головы родителям, но те стряхнули, не зная сожаления.

Теть Вера, оказавшаяся ближе всех, не ругалась: терпеть пьяного Мишу было не так и сложно, он напивался тихо за столом, потом падал, постоянно плакал и не говорил ни слова. Через две недели пришел в себя, страдать не перестал, но пить бросил. Привел Иру в их мрачный, убогий домишко, занял ничье, присвоил временно, но получилось, что навсегда.

Те брюки, что они купили в Белозерске, Миша никогда не носил. Шарф Ира отдала Машке, попросив при ней не надевать. Колбасу и пирожные сожрали собаки. Шаль, никому не нужная, затерялась в суете.