Алена слышала, как ругаются родители. Тонкая перегородка делила и без того небольшую комнату на ее и родительскую части. Папа сколотил ее из досок, оставив Аленке небольшой закуток, себе с мамой закуток чуть пошире. Доски не защищали от родительского шипения по ночам, от папиного храпа, от маминых слез.

Девочка слышала, как ругаются родители, но не побежала успокаивать. Знала, что нельзя, когда они полушепотом – это не для нее, это чтоб она не слышала.

По лицу Алены бежали слезы. Горячие. По щекам, по шее, под пижаму. Ворот намок. Слышала, как хлопнула входная дверь. Мама. Это всегда мама. Она вечно хочет убежать из дома.

Слезы побежали быстрее.

Это все дом. Это все несчастный дом. Вовка говорил, что он проклят, что в нем жил колдун, что нельзя обычным людям быть здесь. А они есть. Живут себе папа, мама и Алена. Девочка провела рукой по стене – холодная, чужая, злая. Не выдумка ли? Как стена может быть злой? «Не выдумка, – решила Алена. – Злая! Злая! Злая!» Девочка привстала, прислонила ухо к стене, причудилось, что услышала потрескивание и стон. Отпрянула. Под одеяло спряталась.

Весь этот дом злой. И Алена его боится.

Ее страх перед домом начался полтора года назад. Вовка и тогда уже про колдуна говорил, но девочка от него отмахивалась – выдумает тоже! А потом вот с галкой случилось.

Зимой. Это было зимой. Аленка возвращалась домой от теть Веры.

С высокой березы в высокий сугроб упала птица. Алена вздрогнула и оглянулась – на улице никого, люди по домам, ближе к печкам. Мороз под сорок, даже собаки нос из будок не высунут. Только Алена попросилась ночевать у теть Веры, а к вечеру передумала.

– И куда ты пойдешь, уже смеркается! – качала головой теть Вера.

Алена, хмурясь, втискивалась в колготки. Светлые волосы падали на лицо, круглые щеки раскраснелись от стараний.

– Вот и иди одна! – сердилась теть Вера. – Я в такой мороз тебя провожать не буду.

Надеялась, что девочка передумает.

Алена натягивала валенки.

Девочка хотела, чтоб теть Вера была ей за бабушку, которой у нее не было, – теплую, добрую, чтоб пирожки пекла. Теть Вера и пекла, да какие – самые вкусные в Заболотье! И доброй была, и теплой, но не как бабушка. Бабушка бы не отпустила свою внучку по морозу да по темноте на другой конец деревни, а теть Вере хоть бы что – не хочет ночевать, и ладно.

Алена разобиделась.

Теперь стояла посреди пути между теть Вериным домом и своим и смотрела на сугроб, в который упала с березы птица. Никто не видел падения, не подтвердит, не поможет. А вдруг померещилось? Страшно одной идти по пустой морозной улице, вот и придумала себе птицу, вот и уронила ее с дерева, вот стоит и думает, как поступить.

Алена поправила шапку и шагнула в сугроб. Ухнула сразу по колени. Дальше – глубже. Снег пробрался всюду, под куртку залез, защекотал живот. Алена плыла по сугробу и думала, что все это зря, зря, зря, что попадет от мамы за то, что от теть Веры ушла, что мокрая вернулась.

Зря, зря, зря.

Доползла до той самой березы. Вроде и недалеко от дороги, а словно целая вечность прошла. Ну где же она? Вот, вот ямка. Алена осторожно разгребла снег, нащупала под ним твердое, вытащила на свет. А света уже и нет – сумерки. Черное, маленькое. Галка. Живая еще. Правое крыло вывернуто – сломала при падении. Девочка понесла галку подальше от березы, что не удержала ее, подальше от сугробов, что хотели спрятать птицу до самой весны, а потом вернуть кости и прелые перья. Понесла на вытянутых руках, боясь к себе прижать, больнее сделать.

Понесла к теть Вере, решила, что к ней ближе будет. Старалась аккуратно, чтоб не тревожить галку. Сердце у той билось в руках Аленки так ощутимо, будто вся галка – это и есть сердце. Черный глаз смотрел на свою спасительницу.

Мучительницу?

Теть Вера затаилась в доме, спряталась, спать легла, раз не за кем смотреть. Алена стучала-стучала по двери ногой, но та не открылась. Девочка побежала дальше по деревне. В домах заболотцев горит свет, окна зовут к себе, обещают тепло. «Брось, Аленка, эту глупую галку, не жилец она! Брось и зайди погреться. В любой дом зайди, везде пустят». Но Алена не слушала, бежала мимо, несла птицу. Можно к теть Нюре постучать, можно к Вовке, можно к дядь Илье. Но вдруг и они не пустят, а галка-сердце стала медленнее стучать. Привыкла или умирает?

Умирает. Привыкла. Умирает.

Алена добежала до дома. Он вытаращился на нее темными окнами: «Ты зачем вернулась? Нет никого». Девочка обрадовалась, что родители где-то пропадают этим морозным вечером. Галка дернулась в руках, поторапливая спасительницу.

Мучительницу?

Алена прошла к дому, быстро-быстро, по сторонам не заглядывая, дверь толкнула, открыла. Не заперта. Мама с папой дверей на замок не закрывают, говорят: «Зачем? Красть у нас нечего». Пол скрипел под ногами. Девочка боялась этого жуткого скрипа, но несла галку в самое чрево дома не разуваясь. Включила свет в общей комнате. Лампочка потрещала тревожно и зажглась тускло, готовясь перегореть. Светила лениво, плохо, но стало не так страшно, как в потемках.

Алена положила галку на пол. Не повредить бы крыло. Руки вынуть из-под крохотного тельца медленно, аккуратно. Отойти на цыпочках. Смотреть издалека. Птица неподвижно лежала на полу. Глаз в слабом свете ленивой лампочки блестел. Зоб галки поднимался, опускался.

– Я спасу тебя. Я помогу тебе, – прошептала девочка.

И сама себе поверила. Вот она вы́ходит, выкормит птицу, вправит ей крыло, или не вправит, оно само срастется, отпустит галку по весне, та сядет на забор, посмотрит в последний раз на Алену и вернется к своим, галочьим. Может, потом будет прилетать. Может, не будет. Может, узнает ее Алена среди десятка других деревенских галок. Может, не узнает. И не важно все это. Важно, что она птицу спасет.

Девочка сбегала на кухню, принесла оттуда пустую коробку и кусок черного хлеба. Положила галку в коробку, покрошила хлеб. Несколько крошек поднесла прямо к клюву.

– Вот, поешь.

Галка дернулась. Испугалась. Алена отошла на шаг. Галка к крошкам не притронулась. Алена еще отодвинулась. Ничего.

Девочка на цыпочках скользнула на кухню. «Нужно найти блюдце и налить воды». Уж воду-то галка попьет. Блюдце нашлось, воды в кране не было – замерзла. Алена сбегала на улицу и принесла снега, растопила его во рту, сплюнула воду на блюдце. Повторила несколько раз. Поднесла блюдце галке к клюву. Птица отвернулась.

– Да попей же, глупая!

Галка не пила.

Алена смотрела на разбросанные крошки, блюдце с мутной водой, галку в коробке, бардак. Вдруг птица затряслась мелко-мелко, попыталась вскочить, но сломанное крыло мешало.

«Замерзла!» – догадалась девочка.

Она побежала в свою комнату за платком, старым и некрасивым, но мама говорила, что он теплый, говорила, что нужно его беречь, носить, а Алена галке отдаст. Попадет потом от мамы. Девочка услышала шум, сильный, невозможный, словно в дом ворвались собаки, ветер, снег, дети – кто угодно, что угодно. Алена побежала обратно в комнату с тусклой ленивой лампочкой. А там галка кувыркалась через голову. Опрокинула коробку и кувыркалась. Раз кувырок, два кувырок, три. Без конца. В воздух поднимались перья, хлебные крошки разлетелись по углам, вода из блюдца растеклась, все в птичьем помете. А галка кувыркалась и кувыркалась, кувыркалась и кувыркалась. Это были страшные кувырки. Алена сразу поняла, что происходит ужасное, ненормальное, но не могла это остановить. Она безучастно смотрела, как галка упорно кувыркается через голову.

Хрусь. Нет, Алена не слышала этого звука, она его себе придумала. Хрусь. Галка на очередном кувырке свернула себе шею. Обмякла. Упала. Отмучилась.

Девочка взвизгнула.

Ей было обидно, и страшно, и странно. Так хотелось быть спасительницей. Не удалось. Спасительницей? Нет. Мучительницей? Да.

Алена шагнула через кавардак, приблизилась к галке. Она смотрела на мертвую птицу и не знала, что с ней делать. Нужно похоронить. Кажется, так правильнее. Но она не хотела брать мертвую галку в руки. Ей вдруг стало противно.

Девочка попятилась к выходу, не выпуская птицы из виду, та таращилась на нее мертвым глазом. Алена выключила тусклую лампочку, вышла из дома. Сидела на холодном крыльце, примерзала к заиндевелым доскам, ждала, когда вернутся родители.

От галки избавлялся папа. Ругала Алену мама.

Это все дом виноват! Он замучил бедную птицу, заставил ее убиться. Он. Дом их перессорит. Дом их выживет. Дом их заставит что-нибудь с собой сделать. Прикажет кувыркаться через голову до негромкого «хрусь», и они не смогут сопротивляться.

Папа захрапел. Алена до последнего таращилась в темноту, слушала стены, слушала входную дверь, папин храп, ждала маму. Та пришла поздно, а может, и нет, Алена считала, сколько минут не было мамы: «Раз-и, два-и, три-и, четыре-и, пять-и, шесть-и… шестьдесят – минута. Раз-и, два-и, три-и, четыре-и… шестьдесят – две», но сбилась. Скрипнула половица, мама зашла, девочка притворилась, будто спит. Мама легла к Алене на узкую кровать. Вся не поместилась, свернулась калачиком, ткнулась коленями дочке в ноги, закинула на нее тяжелые руки, поцеловала в макушку, вздохнула, замерла, засопела. Алене стало тяжелее дышать, а пошевелиться и вовсе никак. И страшно. Если скинет с себя мамину руку, она проснется, обидится и вновь из дома уйдет.

А уходить не надо. Не надо. Не надо.

Алена терпела. Алена еле дышала. Алена уснула, крепко. А когда открыла глаза, мамы не было – в кровати не было, в родительской комнате не было, на кухне не было, в доме не было.

Девочка встала, посмотрела в окно – снаружи лето яркое, звонкое, теплое. Скоро разогреется на улице, дети купаться побегут. Все, кроме нее. У нее купальник порвался. Мама его штопала-перештопала, а он все равно расходится – по швам, по ткани, трещит, дырками обрастает. Мама говорит: «Купайся в трусиках!» Алене обидно. Ну какие трусики! Она уже большая голышом по пляжу ходить. Двухлетки в трусиках сидят и в песке ковыряются, вот и Алена будет вместе с ними, попросит закопать по шею, чтоб ее позора не видели. Городских в Заболотье понаехало на лето тьма. И все разодетые, модные. Одна Алена без купальника: прежний на смех подняли, но он хотя бы был, а не какие-то ТРУСИКИ!