В доме всегда полумрак – дождь ли, солнце ли, зима ли, лето. И неуютно. Поначалу Ира пыталась что-то сделать – повесить шторки, положить коврики, постелить скатерть. Не помогло. Дом давил своей серостью, убогостью. Как бы Ира ни намывала полы, ни натирала столы, шкафы, он оставался грязным, словно сразу после уборки выдыхал из стен пыль.

Михаил прищурился – после яркого солнца ничего не разглядеть. В полумраке кухни за серым столом сидела Ира. Рассыпала перед собой морошку, перебирала, чистила. Отрывала пяточки, бросала на расстеленную на полу газету: высушит, зимой при кашле заварит. Мягонькие ягоды в одну кастрюлю клала, твердые в другую. Мягонькие – на варенье, твердые – на компот.

На вошедшего мужа не обратила внимания. Михаил замер на пороге, залюбовался: жене около сорока, а хороша, сочна, что хоть саму на варенье. В молодости она была тоньше, паромщик мог ладонями ее талию обхватить, одной рукой поднять. С годами Ира налилась, покруглела, Михаилу и так нравилось – она была для него красавицей. Даже сейчас, уставшая, в съехавшей набок белой косынке, с выбившимися из-под нее пушистыми волосами. Хороша.

– Сама ходила?

Ирина посмотрела на мужа исподлобья.

– Делать больше нечего.

– Купила?

Внутри похолодело: столько морошки недешево стоит.

– Купила. У Васьки-Помела за двести рублей ведро. Но я ему не деньгами, долг в магазине списала.

У Михаила отлегло. В копейки обошлась морошка.

– А ты что принес?

Паромщик выложил перед женой смятую купюру.

– Пятьсот рублей? – вздохнула Ира.

– Дак мало туристов было.

– «Дак мало», – передразнила жена. – Когда уже избавишься от этого «дак»? Ма-а-ало. Вот оно что. Мало туристов – вот в чем наши беды. Было бы много, уж давно б разбогатели. Дом бы отстроили. Или вообще в город переехали. Я б ходила в соболях и кожаных сапогах. Красных. Нет, черных. И красные, и черные купила бы! Могла б себе позволить, если много туристов было бы. И Алене на подарки хватило, не пришлось бы всякий хлам в дом тащить, сказки про него придумывать.

– Ира! – тихо сказал Михаил. – Не заводись.

Он не хотел ругаться – не любил. Скандалы, разговоры на повышенных тонах, обиды казались ему пустыми, лишними, когда можно сесть, поговорить, решить словами. Но Ира с каждым годом кричала громче, кричала чаще, злилась даже на мелочи.

– Я и не завожусь. Прям как наша стиралка, – сквозь зубы сказала она.

– Что? – не понял Михаил.

– Стиралка, говорю, полетела. Новая нужна.

У Михаила опять сжалось.

– У нас нисколько нет?

Деньги из заначки тратить на стиральную машину Михаил не хотел. Сколько она стоит, тысяч шесть-десять? Строительство дома все дальше. Такие урожайные дни, как сегодня, случались нечасто. Хорошо, если хотя бы одних туристов удавалось свозить к церкви. Прошлую неделю и вовсе без заработка – каждый день дождь, паром только машины с продуктами с одного берега на другой доставлял.

– Есть чуть-чуть, – сказала Ира. – Но это Алене на первый класс.

– Дак там что, много надо?

– Дак форма, – опять передразнила Ира. И безразлично стала перечислять: – Портфель, тетрадки, учебники, гольфы, туфли. Сам решай, много ли. Или ты хочешь, чтобы твоя дочь в школу оборванкой пошла? Чтоб ее нищенкой дразнили? Она и без того будет в Лотошино пешком ходить, потому что у нас в Заболотье детей мало, школу закрыли! – Ира все же заводилась. – А тебе все равно! Ты же вообще не думаешь о дочке! Уцепился за эту сраную деревню, за этот сраный дом! Это уже не Заболотье, это настоящее Болото, и мы сидим в нем, ждем, пока засосет. А нас уже засосало! Уже! Все уезжают. На прошлой неделе Крайновы и Поповы уехали. Одни в Вологду, другие в Череповец. Оставили тут все, и нормально им. Потому что они понимают, что ловить в Заболотье больше нечего – скоро сгинет! Но мы с тобой сидим, ждем у озера погоды. У нас же дом – полная чаша, нам его нельзя оставлять.

– Дак у меня работа, – возразил Михаил.

Из Заболотья ближе всего до паромной переправы, удобно добираться на велосипеде или вообще пешком. Ира же хочет в Белозерск переехать, а оттуда только на машине, а Михаил не водит машину, потому что ее нет. И денег на нее нет.

– У меня тоже работа, – сказала жена. – Дак…

– Ну вот…

Ира не дала договорить:

– У меня работа. И что мне, вечно в этом заболотском сельпо сидеть? Можно подумать, всю жизнь об этом мечтала. Это та работа, которую потерять страшно, да? Твой любимый паром зимой и вовсе стоит. Нам с такими работами даже стиралку не купить, а мы чего-то держимся. И дочку в школу не собрать нормально, потому что денег вечно мало.

– Можно к школе что попроще взять, – сказал Михаил.

Ирина смела всю морошку на пол одним махом руки.

– Попроще? Куда проще? Куда проще, Миша? Миша!

Раздавила босыми ногами ягоды, запахло сладко-сладко.

– Ну куда я поеду, Ир? – повысил голос и Михаил, не сдержался. – Кому я там нужен, в этом твоем Белозерске? Я там никого не знаю, меня никто не знает. Можно подумать, ждут нас там с распростертыми объятиями, тыщу работ сразу предложат – выбирай не хочу. И заживем богато, это только в Заболотье мы бедные, а как выедем отсюда, дак сразу все наладится! Так, что ли?

Ира промолчала. Михаил успокоился:

– Чуть ужмемся – и все купим.

– Мы и так всю жизнь ужатыми живем! – крикнула Ира. – Втиснулись в кошмарный домик и терпим, тремся плечами друг о друга и терпим.

– Я, что ли, виноват?

– А кто? Я?

На кухню вбежала Алена.

– Мама-папа, не ругайтесь!

И в слезы. Михаилу в штаны вцепилась.

– Не надо. Не надо. Не надо, – рыдала девочка.

Михаил с Ирой замолчали – при Аленке ругаться нельзя, ей положено расти в любви и заботе. Забыла об этом Ира, не вспомнил Михаил. Кричали, кричали, кричали до хрипоты, Алена плакала, прижавшись к папе. Михаил молча обнимал дочку.

– Я всю жизнь на этой старой дуре! – зашипела Ира, указывая в коридор, туда, где стояла стиральная машина, больше похожая на железную бочку грязно-бирюзового цвета. – Она и не отстирывает толком. У всех уже автоматы, а у меня ведро! Полощу твою мазуту руками. Руками!

Ира выкинула ладони вперед, словно хотела добросить их до лица Михаила.

– Мама! Мама! Не надо! Я могу полоскать папин мазут!

Алена отцепилась от Михаила, бросилась к Ире, обхватила ее ноги.

– Ой! Ты еще!

Но успокоилась, перестала кричать, выдохнула. Ира чувствовала себя гадкой и одновременно правой. Ей сразу вспомнились Капустины. Они всегда ей вспоминались во время ссор или когда Михаил упирался, отказываясь из Заболотья уезжать.

Капустины были обычной семьей, интеллигентной по деревенским меркам: Светлана работала в школе, учителем математики и черчения, Славик на пилораме, Даша училась в девятом классе. Жили, как все в Заболотье, не богато, но и не бедно. Их ставили в пример другим: Славик стал работником года, Светлана получила районную грамоту, у Даши одни пятерки в дневнике, у Капустиных лучший цветник, у Капустиных лучшее подворье, Капустины победили в конкурсе «Папа, мама, я – спортивная семья».

А потом все рухнуло. Одно за другим ломались звенья жизни Капустиных, с грохотом падали вниз.

Школу закрыли, назвав это оптимизацией. Светлана осталась без работы. Попробовала устроиться в школу в Лотошино, куда уже перевели Дашу, но там не нужны были учителя черчения, учителя математики, там искали уборщицу, и чтобы она по совместительству звонки подавала. Для Светланы унизительно. Она побегала в поисках работы, а потом заболела. Чем, так никто в Заболотье и не узнал. Одни говорили, что с мозгом связано, другие твердили, что с сердцем. Одни считали, это все из-за закрытой школы, другие, что старая болезнь проявилась. Сначала Светлана лежала дома, не могла встать с кровати, потом ее увезли в больницу в Белозерск.

Через два месяца Светланы не стало. Не спасли.

Славик начал пить. Он и до этого был не прочь, но по праздникам, по чуть-чуть. Теперь же повод был столь огромный, что пил Славик каждый день. Пил до беспамятства, до синих губ, до западающего языка. Даша бегала по соседям, умоляя помочь. Однажды и к Ире прибежала: «Там папа! Папа задыхается!» Ира впервые доставала язык, запавший в горло. В стрессе как-то догадалась, что нужно его поддеть ручкой ложки, потянуть, дать Славику воздуха. После у нее сутки тряслись руки – никогда прежде она не спасала алкоголиков, а Даша с тех пор всегда прибегала к Ире, если Славик опять начинал задыхаться.

В начале декабря, через полгода после смерти жены, Славик пропал. Его искали долго, искали везде, но ничего – ни зацепки, ни следа. Родственников, готовых взять Дашу, не нашлось, поэтому ее отправили в белозерский интернат. Девочка оттуда сбегала каждую неделю, добиралась до Заболотья, ждала папу, за ней приезжали, возвращали в интернат, но она опять сбегала. Снова, и снова, и снова, пока по весне не нашли Славу – он напился тогда, в декабре, под мостом, уснул пьяный и замерз.

Даша больше не прибегала в Заболотье.

Говорили, что ее теперь ловили в Череповце, что она уговаривала других детей в интернате убегать с ней и на попутках добираться до города. Говорили, что однажды Даша бросилась под машину. Говорили, не бросилась. Говорили, что Даша не выжила. Говорили, что выжила. Говорили, что не выдержала потери родителей. Говорили, что все нормально и скоро она вернется в свой дом в Заболотье. Говорили, что ее перевели в другой интернат. Говорили, что опять сбежала, но на этот раз ее не нашли.

Это случилось восемь лет назад.

Сейчас Даша была бы совершеннолетней, ее не стали бы ловить работники интерната. Но в Заболотье она так и не появилась.

Ира не хотела, чтобы у них было как у Капустиных. Не хотела, чтобы Алена жила в интернате – не жила в интернате – бежала оттуда – не бежала оттуда – потеряла родителей – не потеряла родителей – бросилась под машину – не бросилась под машину. Она боялась повторения судьбы Капустиных, хоть понимала, что так же, событие в событие, не будет. Но страшно.

Ночью Ира дождалась, пока дочка уснет, повернулась к мужу, зашипела:

– Тебе самому приятно так жить?

– Как? – зашептал Михаил в ответ.

– Как нищие.

– Мы и есть нищие.

– То есть ты это признаешь и не хочешь исправить?

Михаил знал этот диалог наизусть. Он сейчас признается, что хочет, жена скажет, что не заметно, что если бы хотел, делал бы хоть что-то. Он промолчит, а она продолжит рассказывать, как у других хорошо, как у них плохо. В конце спросит: «Что? Не так?» И Михаил согласится, что так. Потом Ира повернется к нему спиной и, пока не уснет, будет злобно сопеть.

Отчего-то на этот раз Михаил решил ответить иначе. Сказал:

– Не хочу. Я думаю, мы нормально живем.

Ира села на кровати, та заскрипела.

– То есть так? Так, значит? Всю жизнь я терплю зазря? И дочери своей судьбы такой желаешь?

– Какой такой?

Ира не рассказывала Михаилу, как боится, что они повторят судьбу Капустиных, других несчастных семей, которых немало в Заболотье. Боялась, потому что думала, он не поймет, не примет, скажет, что они другие, что сравнивать глупо.

– Дурацкой! Пустой! Прожили зря. Просуществовали, – все что могла ответить Ира мужу.

– Дак какие наши годы! – вздохнул Михаил.

– В том-то и дело! Мы можем переехать в Белозерск. Мы еще молодые, Миша! Только в Заболотье сорок – это уже все, это уже в жизни ничего не надо. А мы можем в городе работать. Алену в нормальную школу отдать. Может, в музыкалку еще или на секцию – куда сама захочет. Можем одеваться не как попало, в люди выходить. Ты дакать что деревенщина перестанешь.

– В Белозерске твоем половина города дакает, – обиделся Михаил. – Ты определись, чего хочешь, в Белозерск или новую стиралку.

Ирина шумно втянула воздух:

– Ну знаешь… Не думала, что вот такой у меня в жизни выбор будет!

Выпрыгнула из кровати, накинула на плечи платок, выскочила на улицу, хлопнула громко дверью. Михаил знал, что нужно пойти за женой, успокоить ее, вернуть в дом, обнять, замять ссору, пообещать такого, что Ира успокоится хотя бы до завтра. Но он уснул – устал за день, а ссора еще больше вымотала.