Дверь подперта поленом. Ветер гонял по двору белый пакет, бил калиткой, гнул кусты. Михаил от забора почувствовал неладное. Словно камень проглотил, а тот провалился до самого живота. Паромщик шагнул во двор. Вместо привычного дочкиного смеха – вороны каркают. Алена не выбежала, не обняла, не спросила, что принес. Михаил сжимал в кармане камешек в виде сердечка – река Шексна обточила, обласковила.

Паромщик вошел в дом. Темно. Будто погасло солнце. Выключилось, когда он перенес ногу за порог.

– Ир?

Дом принял оклик на себя, присвоил звук, втянул его в стены. Съел.

– Ален?

Тишина.

Шкафы, стулья, столы будто замерли, притаились в неловком напряжении: «Нас не трогай, нас не спрашивай, мы ничего не знаем». Пол скрипел тише обычного, стараясь не привлекать внимание.

Михаил, не снимая обуви, прошел к столу. Он видел – там белеет прямоугольник бумаги. Он знал – ему. Он чувствовал – от Иры. Мелкая дрожь внутри, не успокоить. Михаил нервно потер рукой плечо, навис над бумагой – сложенный вдвое листок А4, едва проступают синие буквы. Разглядел «о», разглядел «р». Остальные буквы слились. Паромщик таращился на листок, пытаясь заставить его исчезнуть или, наоборот, – раскрыться, ударить в лицо написанным. Михаил втянул воздух, перестал дышать, одной рукой неловко развернул записку. Водил по ней глазами, не понимая, что читает. Буквы не превращались в слова, слова не складывались в предложения: все плыло, становясь синим пятном. Михаил зажмурился, тряхнул головой, прочитал наконец:

«Миша, прости. Я так больше не могу. Мы уехали.

Ира».

Он вытащил из нагрудного кармана «Нокию». Хотел открыть исходящие, хотел набрать жену. Пальцы попадали мимо кнопок, попадали не на те, дрожали, не слушались. Наконец удалось. «Ирочка» – первый в списке исходящих. Утром Михаил звонил Ире, спрашивал, не нужен ли судак – Илюха в перерыве выудил из озера. Она сказала, что не нужен. Михаил, слушая пустые гудки, вспоминал: говорила жена спокойно, голос не дрогнул. «Нет, не нужен». Потом молчала в трубку, ждала, вдруг муж еще что скажет. Распрощались. Она продолжила собирать вещи. Упаковывала в чемодан свои юбки или Аленкины книжки. Спокойно отказалась от судака. Ей не нужен этот проклятый судак. Ей не нужен Михаил.

Гудки оборвались быстрее, чем должны. Ира сбросила. Михаил набрал повторно. «Абонент находится вне зоны действия сети», – сообщила чужая женщина. Набрал еще раз – вне зоны действия сети. Еще раз – вне зоны. Равнодушный женский голос – автомату нет дела до человеческой беды. Ей нужно лишь сообщить, что абонента больше нет в жизни Михаила. Абонент не хочет с ним разговаривать. Пусть бы он сорвался, этот автомат, расхохотался механически Михаилу в ухо, сказал, что он – олух, неудачник, что от него сбежала жена, когда он считал, что все у них наладилось.

Михаил написал сообщение: «Ира, перезвони». Отправил. Телефон не скажет, когда абонент сообщение прочтет. И прочтет ли. Он положил «Нокию» на стол к записке, словно это ускорит ответ. Михаил перечитал ее, смотрел на слова, надеясь, что они перестроятся, поменяются местами, переставят буквы, расскажут ему другое, не такое больное, не бьющее под дых. Ничего не менялось.

«Прости. Не могу. Уехали».

«Мы». Из всей записки Михаил готов был принять одно слово – «мы». Но больше не осталось никаких «мы». Ира взяла и разделила этот ломоть на «я» и «ты». Половину оставила мужу, половину забрала с собой.

Михаил полагал, что однажды это произойдет, что Ира не выдержит, не дождется, когда он решится оставить Заболотье, последовать за ней, но все же не мог поверить, что это случилось. Ему казалось, что нет причин. Дом можно оставить, Заболотье – тоже, Ире оно давно осточертело. Но Михаила за что? Он же стал меняться, они же только что склеили любовь.

Ира взяла и снова разбила.

Михаил порвал записку на мелкие кусочки, выбросил в печь. Руки его тряслись. Часть обрывков упала на пол, он собрал их, сунул обратно, перепачкался сажей, сел на пол, прислонился к печке. Заплакал. По-мужски: редкими, скупыми слезами, крупными, медленными, они стекали по щекам, оставляя влажные полоски на его сухой коже. Не было ни рыданий, ни всхлипов, ни шмыганья носом. Михаил плакал молча.

Дальше – туман. Перед глазами туман. В голове туман. Михаил брел сквозь него – сначала к теть Вере. Зашел без стука, рухнул на табурет, перепугал хозяйку.

– Ты знаешь, где Ира? – голос грудной, низкий, хриплый.

Теть Вера не знала, что Ира ушла из дома, тем более – куда. Она и крестной ничего не сказала, собрала вещи и исчезла. Забыла на кровати Аленины штаны, расческу и заколки возле зеркала. Вернутся ли за ними? Скажут ли: «Нельзя ничего оставлять, уносить себя из Заболотья следует полностью»? Добавят ли: «Миш, и ты пойдем с нами»?

Теть Вера охала, хваталась за сердце, капала в чашку валериану, предлагала ее Михаилу. Он отказывался. Весь дом теть Веры уже пропах валерианой. Туман в голове густел, уплотнялся. Теть Вера звонила крестнице, но ей отвечал все тот же механический женский голос. Теперь он вместо Иры.

«Абонент находится вне зоны действия сети».

– И что, совсем-совсем ничего не оставила? – спрашивала теть Вера.

– Записку.

– Покажи.

– Ее больше нет.

– Миш, ну надо их искать. Искать надо, – говорила теть Вера, положив свою ладонь на руку Михаила.

– Где? Где я их искать буду? – злился он.

– Я не знаю, – терялась теть Вера. – Она наверняка говорила, куда хочет уехать…

– В Белозерск или в Вологду.

– Ну вот.

– Что ну вот? – стонал Михаил. – Я что – буду ходить по Белозерску и орать: «Ира, выходи»? Поеду в Вологду бродить по улицам, пока не встречу ее?

– Может, объявления развесить? Пропал человек. Два человека, – предложила теть Вера.

Михаил уронил голову на стол, пробурчал в его доски, сквозь щели, к полу – вниз, чтоб не испугать никого этими словами, себя не испугать:

– Не пропали они, а ушли. Сами. Оставили меня, понимаешь, теть Вер? Оставили. Не нужен я им.

– Бог с тобой. Бог с тобой! – шептала теть Вера, не зная, как Михаила поддержать.

Он хлебнул валерианы, запил водой прям из графина и ушел, унося за собой туман – густоту, плотность, пустоту.

В магазине три человека: Лариска и… Михаил не заметил кто.

– Ты знаешь, где Ира? – прорычал он, исподлобья глядя на продавщицу.

– Меня спрашиваешь? Это я тебя должна спрашивать, – сказала Лариска, выкладывая на прилавок батон в целлофановом пакете. – Палыч звонил недовольный, говорит, уволилась одним днем. Ну здравствуйте! А мне теперь за нее в две смены пахать. Интересная, конечно, у тебя жена, я скажу.

Высокая, востроносая, похожая на мышку, Лариска всегда нравилась Михаилу. Он нередко говорил Ире: жаль, что сменщица ее без мужика осталась – ушел к школьной учительнице в Сутлово, а Лариска другого не захотела, так и жила одна вот уже шесть лет. Она хоть и смешная со своим носом и мелкими черными-пречерными глазками, но как-то по-хорошему смешная. Такая, что хочется рассматривать. Даже – любоваться. Красота Лариски была нетипичной, некоторые не могли ее разглядеть. Михаил смог, но сейчас Лариска не казалась ему красивой. Он видел кривой от ухмылки рот, насмешливые глазки, дергающийся нос. Михаил злился на продавщицу, словно Лариска виновата в том, что жена его бросила. Он хотел бы перекинуться через прилавок, схватить ее за тонкую шею, сдавить, тряхнуть – вытащить из нее все, что про Иру знает: что та говорила в последние дни, на что жаловалась, почему уехала.

– Ты ей скажи, что, если объявится, в магазин путь не приходит, – отошла от прилавка Лариска, будто чувствуя намерения паромщика. – Я таких вещей не прощаю. Надо ж так! Столько лет вместе проработать, а она ушла и не сказала мне! Я ее ни разу, слышишь, ни разу не подводила. А она вон меня как! Посреди лета оставила одну в магазине работать! А у меня огород вообще-то. Дети! А мне тут горбаться за двоих. Палыч даже рабочий день не сократил. Ты думаешь, он мне прибавит за переработку? Шиш с маслом, а не прибавка. Тыщонку сверху кинет, и будь довольна, Лариса Витальевна.

– Водки дай.

Лариска замолчала, понимающе кивнула, потянулась к ликеро-водочному прилавку. Не спросила, какой подать – сама выбрала.

– Две давай.

Лариска снова кивнула.

– Сто восемьдесят пять, – сказала тихо, спокойно, словно не возмущалась две минуты назад. – Закусить?

– Есть.

Михаил сграбастал бутылки, прижал к груди – свое, родненькое, не прощаясь с Лариской, вышел из магазина.

Подходя к дому, остановился, поставил водку на крыльцо, направился к навесу, сунул руку под бревно, нащупал купюры. Достал. Смотрел на них как на чужое, как на ненужное – не знал, что ему теперь с этими деньгами делать, на что копить. Чем дольше Михаил держал деньги, тем тяжелее они становились. Положил обратно под бревно навеса. Подумал, что глупо, можно и в дом занести, прятать больше не от кого, но куда прятать – не решил.

На стол поставил стопку. Налил в нее водку, выпил стоя, залпом. Занюхнул футболкой, поморщился. Не стал доставать закуски. Нарезать черного хлеба (Ира принесла), поставить соленые огурцы (Ира солила), достать из морозилки сало (Ира у Петровича купила), положить зеленый лучок (Ира вырастила на подоконнике) – ровно устроить застолье, праздник, когда праздновать нечего.

Михаил сел за стол, плеснул еще водки – чуть-чуть, меньше, чем полстопки. Поднес ко рту и поставил обратно на стол, не смог глотнуть. Предыдущая горела внутри, сожгла глотку, пылала в желудке. Не грела – изводила. Хотелось напиться, забыться, провести вечер в пьяном дурмане, чтоб не помнить об уходе жены, не думать об исчезновении дочери. Ползти потом от стола к кровати. Не доползти. Уснуть на полу, на холодном полу, без одеяла, в одежде – только это и заслужил. Но Михаил не мог. Не умел он пить – разучился, последний раз водку пил лет пять назад на рыбалке, и то под уху, и то один глоток. Зачем две бутылки взял? От выпитой стопки стало дурно, тошно, захотелось стукнуть себя по лбу – дурак такой, ничего-то не можешь: ни жену удержать, ни напиться.

Водочный запах, назойливый, резкий, раздражал. Михаил вылил водку из открытой бутылки на улицу. Жидкость недовольно булькала, проливаясь на землю – зря купил, зря потратил. Вторую бутылку тоже открыл, тоже вылил, тоже булькало. Когда опустела, замахнулся, кинул об забор – хотел, чтоб разлетелась, разбилась, по всему двору осколками. Бутылка глухо стукнулась о доски, упала, покатилась обратно к Михаилу. Он злился: пить не умеет, бить не умеет, ничего не умеет, вот потому Ира от него ушла.

Михаил вновь набрал «Ирочка». Услышал ставшее привычным: «Абонент вне зоны действия». Его действия.

За окном заревела машина. Михаил выглянул: к его дому задом пятилась «Газель». Когда остановилась, из нее выпрыгнул молоденький парень, лет двадцати, в руках бумажки.

– Есть кто дома?

Михаил вышел на крыльцо. Махнул парню.

– Хозяин, принимай заказ, – кивнул тот.

Михаил нахмурился, силясь понять, что ему нужно принять. Парень открыл задние двери «Газели», и паромщик увидел большую прямоугольную коробку и вспомнил, что несколько дней назад заказал новую стиралку. Напрочь стерлось из головы. А ведь звонил в магазин бытовой техники в Череповец, уговаривал оформить заказ без личного посещения, соглашался переплатить за доставку и за то, что предоплаты нет. Менеджер на том конце провода долго возмущалась, потом долго сомневалась, но согласилась, как она сказала: «На свой страх и риск, и потому что жену вашу жалко». Михаил зачем-то придумал слезную историю о том, что у Иры болят руки от стирки в реке, зимой и вовсе сводит от холода, костяшки уже все воспалены, не может смотреть, как она мучается.

И вот стиралка у него.

И она ему больше не нужна.

– Друг, поможешь? – суетился парень-доставщик, запрыгивая в машину и подтаскивая стиралку к краю. – Мне одному никак, а напарника не дали. Говорят, двоих слишком много отправлять в вашу тьмутаракань. Я, конечно, после перекрестка еле проехал, чуть подвеску не оставил у вас тут. Дорога-то где вообще?

Михаил медленно поднялся, подошел к «Газели», принял стиралку. Парень спрыгнул и схватился за нее с другого бока.

– Куда несем?

Паромщик хотел бы бросить ее посреди двора, но приказал тащить в дом. Доставщик попросил расписаться в бумажках. Михаил начиркал неровную подпись, сказал:

– Тут подождите.

Сходил на улицу, вернулся, отсчитал шесть тысяч за стиралку, две за доставку. Зря потраченные восемь тысяч.

Михаил сидел на крыльце. Дверь настежь, за спиной белела новенькая стиральная машина. Он распечатал ее, выкинул коробку. Вдруг на свежую стиралку слетится Ира? Почувствует, вернется.

На улице темнело, темнело, темнело, все стало черным, беспроглядным, как и жизнь самого Михаила. Внутри его – пусто. Он не мог отыскать в себе ни терзаний, ни печали – выключились чувства. Ира ушла, щелкнув перед выходом выключателем. И не осталось ничего – одна пустота.