По дороге на работу Михаил столкнулся с Васькой. Тот стоял недалеко от дома Смирновых, таращился на дверь, осматривал двор, словно выискивая что-то или кого-то. Паромщик мог бы удивиться – Васька никогда не провожал его на работу, только встречал, – но этим утром было не до него. Михаил думал об Ире, об Алене, только о них, переваривал уход, пытался понять, что может сделать, где будет их искать. Ночью ему снилось, как он приезжает в Белозерск и сидит возле рынка, пока не появляются жена и дочь, Михаил обнимает Иру, она превращается в дым, он хватает за руку Алену – рука ее скользкая, будто в слизи, выскальзывает, оставляя болотно-зеленые пятна на пустой дороге, ведущей в черноту.

– Доброе утро! – бодро крикнул Васька.

Паромщик мрачно кивнул ему и прошел мимо. Васька увязался следом.

– Слышал, твои из Заболотья вышарились. – Помело наотмашь, без предупреждения бил Михаила, кулаком слов по больному, по пульсирующему. – Навсегда али так?

Михаил рыкнул – не может, не хочет отвечать, не будет этого делать.

Васька не успокаивался:

– Дак че, вся деревня уже болтает, что твои все, того…

– Заткнись, – процедил Михаил, готовый вспыхнуть, готовый ответить Ваське настоящим ударом – правым кулаком под левую скулу.

Он представил, как это делает, как врезает Ваське по лицу, как мгновенно краснеет место удара, как Помело воет на всю округу. Стало тошно. Костяшки заныли, будто и впрямь прошлись по скуле.

– Да я-то тут при чем? – не понимал Васька. – Если бают-то, я-то что? Я и гунуть не смею. Я вообще Ирку и Аленку люблю. Жалко, что вышарились, ой жалко-о-о.

Михаил остановился, медленно повернулся к Ваське, зыркнул на него. Тот сжался, голову в плечи втянул, пискнул:

– Понял.

И отстал.

Михаил быстрыми шагами отмерял лесную тропинку, чуть ускорится, и вовсе побежит, подальше от пустого дома, в котором все напоминает об ушедших, об оставивших его, кинувших. О любимых, но, получается, нелюбящих?..

Погода, будто назло, стояла солнечная. Мох у болотины светился, зазывал, обещал быть мягким, теплым. «Ложись на меня, Миша, погружайся, забывайся. Ложись, я успокою тебя, Миша». Местами краснела брусника – еще немного, и можно будет собирать. Кому? В другой день Михаил бы набрал пару горстей, принес Аленке, а теперь некому нести, некого угощать. Во рту стало кисло, словно от недоспелых ягод, Михаил сплюнул на мягкий мох.

Он не хотел брусники – зря краснеет, не хотел солнца – выключите. Пусть бы лил дождь. И вокруг чтоб серость, сырость, грязь, слякоть. Чтоб промокнуть насквозь, до трусов, чтоб капли стекали с рукавов, со штанов, в ботинках хлюпало – чвафк, чвафк. Лягухи чтоб орали противно, а птицы замолкли. Тропинку чтоб развезло, не пройти. Михаил задрал голову – не сбудется, небо высокое-высокое, синее-синее, ни облачка. Солнце обласкало тут же, обогрело щеки, лоб. Михаил спрятался от него под капюшоном плаща.

На лугу перед переправой все та же ненавистная паромщику благодать: разнотравье, цветение, непрерывное жужжание ос, легкий ветерок – видно, как он бежит по траве, уносится в лес. Река вдалеке искрится. Не хватает плеснувшей рыбки или взлетающей утки, чтоб картина стала идеальной. До тошноты.

Михаил морщился, хмурился – этот день был ему противен.

Подходить к туристам и вовсе не хотелось. Для чего? Кому теперь нести заработанное? Но Илюха уже договорился, и компания из четырех парней-студентов толкалась на берегу, ожидая «экскурсовода». Шумные. Веселые. Такие, которые сегодня Михаилу некстати. Высокий патлатый курил самокрутку, рыжий и в кепке шутливо мутузились. Тот, что в кепке, был покрепче, легко сбил рыжего с ног, он свалился и чуть не упал в Шексну. Самый мелкий в очках, словно не из этой компании, стоял в стороне, пытаясь высмотреть церковь, к которой они вот-вот отправятся.

Михаил вздохнул: «Им хоть восемнадцать есть? Юнцы».

В лодке студенты вели себя ужасно: толкались, перебегали с одного конца на другой, отчего лодка качалась, кренилась и два раза чуть не перевернулась. Михаил просил ребят тише, спокойнее, требовал прекратить – без толку. Хотелось гаркнуть на студентов, чтоб расселись по местам, перестали скакать. Нельзя. Туристы. Платят.

Что говорил Михаил о церкви, о Крохино, то мимо ушей студентов – падало в воду, уходило на дно. Паромщик не понимал, зачем они едут к церкви, если не интересуются ни ее историей, ни пейзажем вокруг. Впрочем, тот, что в очках, пытался смотреть по сторонам, напрягался, вылавливая слова Михаила, но они тонули в гоготе товарищей. Он то поглядывал на приближающуюся церковь, то отвлекался на товарищей, улыбался, пытался вставить свою шутку, потом вновь отворачивался к церкви. Михаил подумал, что инициатором поездки был он, но не понимал, зачем очкастый остальных за собой потащил – видно же, что им не нужно.

– Тихо! – не выдержал Михаил. Тут же успокоился, стараясь больше не повышать голос. – Сейчас будем причаливать к церкви. Сядьте по местам и не скачите, может быть опасно.

Студенты неожиданно для паромщика послушались. Расселись по деревянным лавкам внутри лодки, присмирели, лишь хихикали изредка.

На берегу Михаил повторил привычный инструктаж: внутри быть осторожными, кирпичи не дергать, ничего не трогать, на лестницу на колокольне не залезать. Студенты кивали что болванчики. Едва разрешили пойти внутрь, ринулись наперегонки, тут же позабыв о предосторожностях.

Михаил вздохнул.

Через несколько минут к нему вышел очкастый.

– Вы их извините, – сказал он. – Они хорошие, правда. Просто мы из Череповца приехали. Сначала в Кириллов, потом в Ферапонтово, Белозерск. Они уже устали от дороги, а я все их по церквям и монастырям таскаю. Я б и сам, но машина только у Антохи есть. А к этой церкви я давно хотел. Расскажете мне про нее? А то я ничего из-за парней не услышал.

Михаил начал рассказывать ему о Крохино. Тут раздался вскрик. Одновременно с ним треск, будто все деревья на берегу переломились надвое. С колокольни слетели вороны. Вой нарастал. Казалось, в мире не осталось других звуков – один резкий крик, закладывающий уши, заставивший сердце рухнуть на землю.

Паромщик бросился внутрь. Очкастый за ним. Внутри колокольни под обломками деревянной лестницы лежал рыжий, корчась от боли. Это его крик наполнил колокольню изнутри, поднялся наверх, куда так стремился сам студент, забираясь по лестнице. Студенты испуганно смотрели на друга, по шажочку отступая от него как от прокаженного.

Михаила оглушило. Он, пытаясь перекричать рыжего, одновременно опускаясь рядом с ним, спросил:

– Что случилось?

Паромщик и сам видел, что случилось. Мог бы и предугадать, что студенты не послушают его. Они пропустили мимо ушей требование не залезать на колокольню. Михаил пожалел, что не пошел внутрь церкви с ними. Он укорял себя, но было поздно.

– Он… он полез… Он… он упал, – растерянно твердил высокий. – Он… он сам.

«Отличное объяснение», – подумал паромщик.

– Я это и так вижу, – резко сказал он, ощупывая рыжего.

Потрогал ноги – в порядке. Рыжий никак не помогал Михаилу, не отвечал на вопросы: «Где больно?» Только орал. Из глаз его текли слезы. Михаил стал прощупывать левую руку, рыжий застонал. Дошел до ключицы, рыжий вскрикнул так громко, что паромщик отшатнулся.

– Кажется, ключица сломана, – сказал он студентам.

Михаил аккуратно согнул левую руку рыжего. Парень продолжал стонать, вскрикивать и плакать одновременно. Паромщик стащил с себя футболку, разорвал ее на неровные полоски, связал их вместе и под стоны рыжего перевязал ему руку. Остальные студенты безучастно наблюдали за происходящим, толкались в углу часовни.

– Дак помогите же! – приказал им Михаил.

Очкастый подошел. Несмело.

– Как?

– Нужно его поднять.

Очкастый неумело подсунул руки под рыжего. Тот закричал. Очкастый отпрянул. Рыжий бухнулся обратно на землю:

– А-а-а!

– Аккуратнее, – рявкнул Михаил. – А вы что стоите?

Вчетвером они помогли рыжему подняться. Он все еще плакал, но уже не вскрикивал, а лишь стонал и шипел, стиснув зубы.

Добрели до лодки, осторожно погрузились в нее.

– И никаких лишних движений, – предупредил Михаил.

Он посадил рыжего рядом с собой и тихим ходом отошел от островка с церковью. Старался не разгоняться, чтобы не подпрыгивать на волнах. Рыжий мычал от боли, прикрыв глаза. Остальные студенты замерли.

Только сейчас, приближаясь к переправе, паромщик начал осознавать, что произошло, и волноваться. До этого думал лишь о боли рыжего – как ее уменьшить, как оказать первую помощь. Действовал быстро, не отвлекаясь на эмоции. Теперь же они его настигли. Под ложечкой засосало. Руки задрожали. Михаил глянул на рыжего, на его сморщенное от боли лицо, опущенные уголки губ, руку, перевязанную рваной футболкой. Он знал, как будет действовать дальше: поможет рыжему перебраться на берег, вызовет «Скорую», пока та едет, даст обезболивающее – что-то должно найтись в аптечке паромщиков.

Подходя к берегу, увидел, как его план крошится на мелкие кусочки. У сторожки паромщиков стояли две машины, Михаил их знал – начальство. Приехали без предупреждения. И теперь важные мужчины в неуместных для лета и обстановки костюмах-двойках стояли на берегу, смотрели на лодку, на дрожащих в ней студентов, на Михаила с голым торсом. За ними суетился Илюха, странно таращил глаза, пытаясь передать другу сообщение, которое паромщик не мог распознать.

Михаил вздохнул, постарался собраться, не думать о начальстве – куда важнее осторожно, без лишних движений переместить рыжего из лодки на крутой берег.

– Так, – обратился он к студентам. – Я причалю. Ты, – сказал он высокому, – сойдешь первым и будешь крепко держать лодку, чтобы не качалась. Вы оба спрыгнете следом и будете страховать.

Михаил взял рыжего под здоровую руку и вынес на берег. Рыжий обессилел от боли.

Собравшиеся на берегу молча наблюдали. Лишь Илюха подскочил, попытался помочь.

– Ключица, – предупредил его Михаил.

– Блин, блин, – засуетился Илюха, не зная, что делать.

– «Скорую» вызови, – попросил Михаил.

– Не нужно «Скорую», – только тут вмешалось начальство. – Мы его сами в Белозерск отвезем в травмпункт. Ведите к машине.

Высокий студент возмутился:

– У нас своя машина есть. Мы сами его отвезем.

– И не довезете, – ответил ему Виталий Анатольевич, первый заместитель. – Нет уж. Нам нужно проследить, чтобы друга вашего приняли как следует, оформили как следует, нужную помощь оказали. Все же наш сотрудник виноват в случившемся.

– Он не виноват! – крикнул очкастый. – Леха сам полез.

«Леха, – подумал Михаил. – Вот и познакомились».

Леха промычал нечто похожее на:

– Да, это я виноват.

Никто его не слушал.

Виталий Анатольевич поймал взгляд Михаила и кивнул на сторожку:

– Пройдем.

Илюха испуганно смотрел на друга. Михаил пожал плечами и проследовал за начальством.

В полумраке сторожки Виталий Анатольевич наткнулся на табурет. Выругался.

– Что за дебильный день!

Михаил задвинул табурет под стол. Встал рядом, не зная, куда деть руки. С ними сложно при важных разговорах. Сложить на груди – грубо, нагло. Завести за спину – словно провинившийся. Признавать вину до начала разговора паромщик не хотел. Слабость. Распластать вдоль тела – неловко, безвольно, самое худшее решение. Сунуть в карманы – неуважительно. Он еще и без футболки. Михаил огляделся, сдернул с вешалки плащ, накинул его. Руками держался за края, в готовности запахнуться плотнее.

– Ты понимаешь, что натворил? – наконец спросил Виталий Анатольевич.

Все то время, что Михаил определялся с руками, Виталий Анатольевич молчал. Он всегда так: выжидает, держит долгую паузу, заставляя подчиненных нервничать.

– Да, я…

– Не перебивай. Ты представляешь, какие будут последствия?

Михаил представлял, но смутно, потому что его мысли занимало состояние Лехи: парню больно, а аптечка в сторожке, и они с Виталием Анатольевичем в сторожке, никто не зайдет, пока не закончится разговор, не вытряхнет из серого засаленного тряпичного короба таблетки и бинты, не отыщет «Пенталгин».

– Мы его отвезем в травмпункт и проследим за ним. А ты молись, чтобы эти студентики не накатали на тебя заявление. Но даже если они не накатают, ты знаешь, что нас ждет?

Михаил покачал головой.

– Конечно, не знаешь, – Виктор Анатольевич распалялся. – Потому что отвечать придется всей организации. Его перелом, если там перелом, зафиксируют в больнице, а потом наедут менты, будут разбираться, как так вышло, узнают, что упал он на паромной переправе, начнутся разборки. Это такие штрафы могут быть! Тебе и не снилось! Я не шучу, если назначат штраф, буду списывать с твоей зарплаты.

– Дак он же не с парома упал, – сказал Михаил. – Он в церкви. Она к нам отношения не имеет.

– Вот именно! – окончательно разозлился начальник. – Отношения не имеет, но мой сотрудник туда, оказывается, ездит каждый рабочий день! У тебя что, дел мало? Я придумаю.

«Денег у меня мало», – хотел сказать Михаил, но не тот момент.

– Короче. Парня мы отвезем сами к проверенному врачу, чтоб починил его как надо, но в органы не донес. А тебе с этих пор запрещаю ездить к церкви. Даже одному. Лодку свою увози как хочешь. Чтоб я ее больше здесь не видел. Учти, что весь берег тоже наш, так что хранить ее в стороне не получится. Тащи в свою деревню, оставляй у дома. Я буду теперь приезжать без предупреждения и проверять. Ты меня понял? И не дай бог история с этим парнем будет иметь продолжение с проблемами для нас. Мне эти проблемы не нужны. Я их все свалю на тебя. Ты меня понял?

Михаил не слышал про проблемы – в ушах зазвенело на слове «запрещаю». Перед глазами возникла церковь, колокольня, потом все ушло под воду, оставив на поверхности круги. Лодка разбилась вдребезги. Мотор опустился на дно. Река Шексна вышла из берегов.

Жизнь замерла.

– Да пошли вы на хрен! – процедил Михаил и вышел из сторожки.

Быстро, не оглядываясь – это уже не его, ему не принадлежит, перечеркнуто, перекрыто словами начальства. Спорить – бесполезно. Просить – бесполезно. Требовать – бесполезно. Пошли они все на хрен!

– Мих, ты куда? – окликнул Илюха.

Но он шел, не разбирая дороги, дальше от парома, дальше от начальства, от лодки, от реки, ото всех.

Из глаз его текли слезы.