Алена в новом купальничке крутилась у зеркала. Левым боком, правым, левым, правым. Хороша! Красный с белыми полосками, сел – как на нее и шили. Папа принес вчера с работы не камешек, не шишку, не корягу из реки Шексны – купальник. Завернул в кусок брезента, как в обертку, завязал бантик из бечевки, а под него подсунул крохотный букетик из полевых цветов. Алена, увидев, взвизгнула от радости – сразу понятно: внутри нечто особенное. Раскрыла подарочный брезент, не поверила, достав оттуда купальник, красивый, новый. Старый дырявый полетел в мусорное ведро.

Ира сморщила нос, посмотрела на Михаила, недоверчиво спросила:

– Откуда?

– Дак заработал, – улыбаясь ответил он.

– Дак лучше бы деньгами принес, – съерничала Ира.

– Не лучше, Ирочка, не лучше! – пропел Михаил.

Подхватил жену на руки, закружил по комнате. Ира зашлепала руками по спине мужа, закричала:

– Отпусти! Отпусти меня! Отпусти, кому говорят!

Михаил кружил ее и кружил, пел: «Ира, Ира, Ирочка». Алена с купальником на голове вертелась рядом, вытанцовывала, повторяла весело: «Мам, ну ты посмотри, какой красивый. Ты только посмотри!» И Ира смягчилась, глянула на дочку, на мужа, рассмеялась громко, звонко.

Купальник принес в дом праздник.

С утра Алена перед зеркалом вертелась. Любовалась собой. Заплела волосы в косу. Распустила. Снова заплела – так лучше.

– Ма-ам, можно я на речку пойду?

– Алена, нет! – кричала Ира с кухни. – Папа придет, с ним и сходишь.

– Ну ма-а-ам!

– Я сказала нет. Маленькая еще без взрослых на реку ходить.

– Папа придет, – ворчала Алена. – Когда он придет, уже и купаться не надо будет. А ты меня не сводишь?

– Мне через час теть Ларису в магазине подменять. Ей в Белозерск нужно съездить. Дождись папу, он сегодня раньше. Ничего, потерпишь.

В окно постучали.

– Ален! Ален! Дома ты? Идем на речку!

В окне мелькнула Вовкина лохматая голова. Он пытался заглянуть внутрь, но не дотягивался. Алена к окну подскочила, через подоконник перегнулась, наполовину на улицу высунулась.

– Не могу! Меня мама не пускает.

Никому в таком не призналась бы, а Вовке можно – его самого мама много куда не пускает. Но Вовка – мальчишка, Вовка раз через два не слушается, убегает, его потом крапивой или хворостиной воспитывают.

– А мы с Валей. У меня сестра двоюродная из Череповца приехала. Ей восемнадцать, с ней уже можно на реку.

– Щас спрошу! – Алена нырнула обратно в прохладу дома.

– Я слышала, слышала, – сказала Ира, выходя из кухни. – Ладно, иди.

В окно выглянула, убедилась, существует ли та самая восемнадцатилетняя Валя.

– Здрасте, – долговязая девчонка в панаме, узком купальном топе и коротеньких шортах махнула Ире рукой.

Ира кивнула в ответ.

Аленка взвизгнула, крикнула Вовке:

– Пять минут!

В комнату за полотенцем, в спальню за юбкой, оставила юбку – прям в купальнике по деревне пойдет, чтоб все такую красоту видели, завидовали и обсуждали потом.

Мама остановила:

– Дай полюбуюсь.

Покрутила дочку, поправила лямки купальника, обняла, поцеловала в макушку.

– Ну все, мне пора, – вывернулась из объятий Алена.

Босиком выскочила из дома.

– Бежим!

В Заболотье лето на полную: кто в огороде, кто на речке, кто в лесу, кто в полях. Разогретая солнцем деревня кипит, шумит, гремит, радуется. И Алена радуется, шлепает голыми пятками по песчаной дороге, ойкает, когда под пятку попадают мелкие камешки, здоровается со всеми, устает здороваться, красуется в своем красном купальнике, прохожие его хвалят, любуются.

* * *

Михаил вернулся к трем. Скинул рабочее. Крикнул в дом:

– Алена!

– На реке она.

– Я только что мимо проходил, не видел.

Ира к мужу вышла.

– Может, на «Омуте»?

В Заболотье купальных мест немного. «Обрыв» с высоким песчаным берегом, по которому пока доберешься до травы и полотенец, весь перепачкаешься, снова в воду лезть. «Струйка» с сильным течением и прыгалкой из досок – взрослые парни смастерили, взрослые же на «Струйке» и купаются, там течение сильное и глубина. Есть еще «Ямка» – метр от берега переплываешь, а потом плескайся на мелкоте. И все рядом – с моста видно. «Омут» еще, но он дальше, на него редко ходят: пока дойдешь, весь вспотеешь. Туда ладно, обратно – мало приятного.

– Дойду проверю, – сказал Михаил, одеваясь. – Давно ушла?

– Да часа четыре как.

– Четыре… А ты чего?

– Лариску подменяла, только пришла.

У самой голос задрожал. Ира села на табуретку, сжала фартук, прижала руки к груди и выдохнула громко, тяжело, пытаясь выплеснуть из себя тревогу. Не получилось. Она успокаивала себя: «Все в порядке. Все в порядке. Ничего не случилось. Подумаешь, купается четыре часа – дети же. Мы в детстве и дольше в реке сидели, и по целому дню, бывало. Миша зря волнуется и меня с ума зря сводит. Ничего не случилось. Ничего не случилось. Ничего не случилось».

Сердце гремело.

Михаил вышел на улицу. Ира поднялась, шагнула за ним на крыльцо. По дороге бежал Вовка, захлебываясь слезами.

– Дядь Миш! Она… Она… Она… Теть Ир!

Ноги у Иры подкосились, она опустилась на крыльцо. Михаил замер в двух метрах от дома. Вовка больше ничего не смог сказать – слезы мешали, сопли мешали, встал у калитки, вцепился в штакетины.

– Она… – сказал в который раз.

«А где же…» – успела подумать Ира.

Из-за поворота появился Помело. На руках у него девочка в красном купальнике с белыми полосками. Голова болтается. С косички капает на землю, капает, капает, капает. Руки-ноги безвольные бьют Ваську по ляжкам. Не бьют Ваську. Бьют Ваську. Нес он обмякшее тело прямо к дому Смирновых. Смотрел растерянно на Михаила. До Иры его взгляд не дотягивался. Руки-ноги тонкие, безвольные болтались. Ира уставилась на них, не могла оторваться. Нашарила перила рукой, попыталась встать. Крыльцо зашаталось вместе с хозяйкой, доски убежали из-под ног, ступеньки задрожали.

Безвольные. Болтаются.

А на улице тепло-тепло. Радостно пели птицы. Весело лаяла вдалеке собака. Солнечные лучи скользили по двору, в который медленно заходил Васька с обмякшей девочкой на руках.

Михаил очнулся, взвыл, кинулся к Ваське, закрыл от Иры красный купальник.

Безвольное. Болтается.

– Я не ссуетился в срок, – сказал Васька, опускаясь вместе с девочкой на колени. – Это Витька из Долоцкого. Забавиться стал и утопил. Он недошлый. Он не кумекает. Голову еенную в воду кунул, а всплыть не дал. Держал, держал, держал под водой, пока вот…

Ира бросилась к дочери. Вокруг кружилось, плыло, пыталось уронить, не дать подойти ближе, не дать увидеть. Ира упала на четвереньки. Поползла. Вдруг услышала, как Михаил говорит:

– Так это ж не Алена.

Произнес на выдохе, медленно, будто себя уговаривая. Повторил громче:

– Не Алена!

Вскочил. Перед глазами Иры мелькнул красный купальник, белые полоски, Васькино лицо. Она подползла ближе, посмотрела на девочку и увидела, что Михаил прав – не Алена. Другая, чужая девочка в Аленином купальнике.

Ира провела пальцем по белым полосочкам.

– Не Алена, – прошептала.

Михаил закричал на Ваську:

– Васька! Полоротый! Ты зачем ее сюда притащил?

Тут же упал на колени перед девочкой, схватил ее запястье, прижался ухом к груди.

– Она жива! – закричал. Повторил: – Васька, ты зачем ее притащил?

– Не скумекал, куда еще, – растерялся Помело.

Теперь его руки, сбросившие тяжесть утопленницы, висели плетьми вдоль тела. Васька оглядывался по сторонам в поисках ответа на вопрос Михаила. Все вокруг молчало. Даже деревья замерли.

– К фельдшеру! К фельдшеру надо! – раздраженно кричал паромщик. – Ты ж ее так убьешь!

Васька неловко схватил девочку, приподнял. Ее безвольное тело тянуло обратно к земле – рукой ударилось, ногой ударилось. Головой… Михаил успел подставить руки, зарычал, посмотрел на Ваську гневно, приказал:

– Оставь ты ее уже в покое!

– А что… что изладить-то? – растерялся Помело.

Михаил встретился взглядом с Вовкой, который продолжал всхлипывать, стоя у калитки.

– За фельдшером! Живо! – приказал ему. – Скажи, чтоб бежала сюда. Скажи, человек умирает.

Вовка слезы вытер и побежал. Паромщик открыл девочке рот, осмотрел – тины нет. Перевернул ее на живот, уложил на приподнятое колено.

– Давай, давай же, родная.

Ира пришла в себя, приняла, что это не дочка, тут же испугалась за жизнь неизвестной девочки.

– Помочь? – спросила у мужа.

– Не знаю, – быстро сказал тот. – Вода не выходит. Или не наглоталась, или Васька случайно все же прочистил как-то, пока нес.

– Может, массаж сердца нужен? – спросила Ира.

– Это когда нет признаков жизни, а у нее пульс прощупывается, сердце стучит.

– Что тогда делать?

– Тащи одеяло.

Ира встала, ноги еще слабые, все плыло перед глазами. Качаясь, она прошла в дом. Михаил повернул девочку на бок. Васька отполз и сел у забора, подобрав ноги.

Фельдшер прибежала быстро. С белым больничным чемоданчиком, запахивая на ходу халат. Девочку успели накрыть пледом с кровати Алены, Михаил держал палец на ее запястье и отсчитывал пульс:

– Раз, два, три, четыре, пять…

– Позвольте? – сказала фельдшер, опускаясь перед девочкой.

К тому времени у дома Веселовых собралось все Заболотье. Дети висли на заборе, взрослые перешептывались, кто-то пытался расспросить о случившемся Ваську, но Помело молчал. Сквозь толпу с криками «Девочка моя!» прорвалась растрепанная женщина. Ира присмотрелась – дачница, что вчера за колбасой в синей обертке приходила. Она и не знала, что у нее есть дочь, ровесница Алене, не видела, чтобы та играла с заболотскими ребятами.

– Доченька моя! – бросилась дачница к девочке.

– Не мешайте, – не позволила ей приблизиться фельдшер. Глянула на женщину быстро. – Вы мать?

Та закивала быстро-быстро. Но фельдшер на нее уже не смотрела, переворачивала девочку на спину, делала валик из пледа, подкладывала под колени пострадавшей, поэтому повторила:

– Вы мать?

– Да-да, мама, мама я ее. С ней все в порядке, доктор?

– У нее бывали потери сознания?

– Бывали, – растерянно ответила мама девочки.

– Понятно.

– Что там, доктор? Жить будет?

– Будет. – Фельдшер к Михаилу повернулась. – Вовка сказал, что она тонула, но я смотрю, кожа не синюшная. Вы воду удалили?

– Не было воды. Я перевернул…

– Ага, – перебила его фельдшер. – Так и думала. А спас кто? Из воды кто вытащил?

– Васька, – сказал Вовка.

– Он ее сразу, что ли, схватил? – уточнила фельдшер, держа у носа девочки ватку с нашатырным спиртом.

– Так а я недалече был, – встрял в разговор Васька. – Глазюкаю, Витька Долоцкий ее утопывает. Я сгоношился и ухватил – и вытаращил на берег.

– Точно топил? – спросила фельдшер. – Или пытался из воды вытащить?

Девочка застонала.

– Утапливал, – уверенно сказал Васька. – Он же недошлый.

– Да-а-а, – вздохнула фельдшер. – Собрались два дурака. – Обратилась к маме девочки: – В общем, я думаю, как дело было: дочь ваша потеряла на реке сознание. Может, перегрелась. Может, перекупалась. Но в любом случае, в город вернетесь, сходите проверьтесь, для ребенка это все же не норма. Нахлебаться воды не успела, судя по всему. Витька, думаю, ее вытащить пытался, но он глупый, неуклюжий, мог только хуже сделать. Ваське спасибо скажите. Спас вашего ребенка. Только ума у него тоже… Зачем сюда потащил?

– Спасибо, – сказала дачница Ваське. К Михаилу с Ирой повернулась. – И вам спасибо, не бросили.

Девочка приоткрыла глаза. Дачница бросилась к ней, заплакала:

– Доченька, доченька моя.

– Вот и славно, – сказала фельдшер. – Сейчас попросим кого-нибудь до дома ее довести. Сегодня пусть лежит, не встает. И больше пьет. А завтра ко мне на пункт приходите, нужно будет осмотреть. Если не сможет встать, пришлите кого-нибудь, я тогда до вас сама дойду. Все понятно?

Девочку увели, толпа разошлась. Михаил и Ира стояли посреди опустевшего двора.

– А Алена-то где? – тихо спросила Ира.

Алена пришла через час. Довольная. Веселая. Ира набросилась на нее:

– Ты где шлялась?

– Мам, – удивилась Алена, – ты чего? Я у Вовки была.

– А Вовка у нас, – не успокаивалась Ира. – И он ничего не сказал.

– Так он не знал, – растерянно ответила Алена. – Весь день где-то шатался.

Она впервые видела маму такой злой. Ира нередко ругала дочь, но за проступки, а не за то, что та была у кого-то в гостях.

– Ты почему с речки ушла?

– А-а-а, – протянула Алена. – Так ты об этом. Представляешь, пришли мы на «Ямку», а там Кристинка – это девочка новенькая из Вологды. Она такая вредная, постоянно нос кверху ходит, типа потому что из города приехала. В общем, она мне не нравится. И представь, у нее такой же купальник, как у меня. Один в один. Ну вот как так? Я как увидела, расстроилась. Я даже заплакала, если честно. И с речки побежала. Потому что эта Кристинка мне сказала: «О-о-о, у тебя такой же купальник?» Как будто издевалась. В общем, я побежала, а Валька, сестра Вовкина, за мной. Спрашивает: «Ты куда? Куда?» А я плакала так, что не могла остановиться. Понимаешь, обидно было. Ну, Валька меня и обняла, и к ним пригласила. А там Вовкина мама пирогов напекла. И мы несколько раз чай пили, а потом Валя мне фотографии показывала свои. Она если не летом в панаме, знаешь какая красивая? У нее там с выпускного в платье фотки. Ну я и засиделась. Извини, мам. Мне теперь никуда нельзя ходить?

– Да нет, – растерялась Ира. – Можно. Только предупреждай. А с купальником чего?

Алена все еще была в нем. Она осмотрела себя.

– Так, а ничего. Буду носить. Плевать мне теперь на Кристинку. Подумаешь, одинаковые!

Ира лежала ночью в постели, пытаясь расслышать дыхание дочери, словно с ней что-то может случиться прямо сейчас. Руки и ноги женщины немели, едва она начинала прокручивать в голове прошедший день. Страх проникал в тело тонкими иголками. Разум говорил ей: «Успокойся. Обошлось», но Васька-Помело, несущий обмякшую Кристинку, выпячивался, множился, заполнял собой все. И вот на руках у него уже не Кристина, а Алена. И она не без сознания, а мертва. Ира прогнала эту мысль – нельзя об этом, сбудется. Безвольные руки, безвольные ноги не стереть из памяти.

Ира решила, что это знак. Это ей намек: сейчас миновало, сейчас повезло, в следующий раз такого не будет.

Заболотье выгоняло Иру.