Михаил был рассеян. Привычное рабочее, что он мог делать с закрытыми глазами, не получалось – тросы падали, ход парома замедлялся, Илюха в десятый раз кричал: «Миш, але! Ты что застыл?» Михаил не мог собраться: он был не у переправы. Мысли его опутывали мозг, паучьими нитями тянулись домой, к жене, к дочке.

Вчера он встретил Иру с работы – не впервые, – жена была непривычно спокойна и ласкова, взяла его под локоть, прильнула к плечу. Шли по улице словно молодожены. У дома поцеловала мужа в щеку, легко, быстро, стесняясь. Михаил вспыхнул, что подросток, столь неожиданно это было. Ира хихикнула, по-девчоночьи глупо и восхитительно, заставив сердце мужа бухнуть так громко, что, казалось, услышало все Заболотье.

И вечер прошел без упреков. И ночь была бурной, но в меру – за стенкой спала дочка, не разбудить бы. Кинули одеяло на пол, надеясь, что он будет не так громко скрипеть, как кровать. Михаил был осторожен, будто тело жены из тончайшего стекла, – не надавить, не повредить. Он не торопился, вдыхал ее, вкушал ее, изучал заново. Ира кусала краешек одеяла, кусала кисть своей руки, кусала уши Михаила – лишь бы не закричать, не разбудить Алену. Она широко раскрыла глаза, подалась вперед, всхлипнула и обмякла. Михаил откинулся на спину, дышал тяжело. Ира прильнула к мужу горячим телом, положила голову на грудь, провела рукой от бедра к животу. Кожа в том месте покрылась мурашками. Так и уснули. Под утро, очнувшись от озноба, перебрались в кровать, вновь переплелись руками и ногами.

– Миш, а ты кого больше любишь – меня или свою церковь? – шептала Ира, накручивая волосы с его груди на палец.

– Странный выбор.

– Странный не странный, а ответить не можешь. Ты ведь из-за церкви своей не хочешь отсюда уехать. Ты же привязался к ней сильнее, чем ко мне с Аленкой.

– Дак нет. Чушь какая. Сравнила тоже.

Михаил чуть отстранился, потом передумал – крепче прижал Иру к себе. Нельзя нарушать теплое, нежное, что возникло между ними, нельзя расплетать руки-ноги, нельзя выпускать жену из объятий.

– Белозерск совсем рядом, Миш. Никуда не денется от тебя твоя церковь. Двадцать минут, и ты уже на лодке к ней мчишь. Езди хоть каждый день. Миш, давай уедем.

– Я подумаю, – ответил Михаил.

– А нас ты туда не возил, – Ира перевернулась на спину, отпустила Михаила, перестала его обнимать.

– Разве?

– Ни разу.

– Я думал, что ты была, – растерялся Михаил.

– Ну, может, папа в детстве и показывал, но я не помню. На Белое озеро ездили, да, а вот к церкви… Нет, не была.

– Дак это же совсем рядом.

– Вот именно! Туристы ездят, туристы смотрят, а мы, местные, и не знаем, что у нас прямо под боком. Живем-живем и дальше своей деревни носа не показываем.

– Свожу, – пообещал жене Михаил.

– Обязательно?

– Обязательно.

Он боялся ответить не так, сказать лишнее. Не сейчас. Не в такой день. От неправильного все может растрескаться. Ему казалось, что закончились склоки, бесконечное ворчанье по ночам, что в круговороте семейной жизни любовь вернулась в исходную точку – как в день встречи, когда сердце замирало от взгляда на жену. Михаил давно этого не испытывал, думал, что с годами чувства атрофируются, превращаются в липкую массу, которую по кусочку отдираешь от себя – не мое, подкинули. Он вдруг осознал, что это не липкое, это чистое, это навсегда с ним.

И захотелось свершений, таких, чтоб закрепить новую любовь – в себе, в Ире, передать Алене. Взять и переехать одним днем – не про него, Михаил не готов. Даже ради любви. Собрать вещи, написать заявление об увольнении, крикнуть Ваське: «Прощай», пройтись по Заболотью последний раз, каждому говоря: «Завтра уезжаем. Да, насовсем» – от мыслей об этом становилось больно. Сердце прессом сдавливало. Михаил обещал Ире подумать.

Сейчас нужно другое – первый шаг. Мама учила: много маленьких дел вырастают в одно большое. Михаил копался в себе, но не мог ничего придумать.

Он знал, что неромантичный. Дарить цветы, делать сюрпризы, кричать о своей любви, как мужчины из любимых Ириных мелодрам, для Михаила непривычно, как надеть чужое пальто на два размера меньше, наизнанку, без пуговиц. Цветы он дарил Ире раз в год, когда появлялись первоцветы. В конце рабочего дня переплывал на лодке на противоположный берег, бежал в лес – на знакомую полянку, где из-под снега в конце марта вылезали пушистые фиолетовые бутоны. Ровно три цветочка. Сон-трава, хотя в округе называют подснежниками. Больше нельзя, говорят, они краснокнижные. Михаил нес «подснежники» под курткой, боясь помять или выронить. Ира радовалась им каждый год, удивлялась, ставила в стопочку – такие короткие у них стебли.

Сейчас не март. Первоцветов нет. Михаил думал нарвать колокольчиков, но не знал, любит ли их жена. Да и хотелось серьезных, мужских поступков.

Сегодня он попросит прибавки. Смело скажет начальству, что денег мало, повысьте зарплату. Давно пора, но Михаил в денежных вопросах был несмелым, ждал, когда само свалится, а оно не падало. Перед начальством паромщик робел, хотя мог и покурить с ними, и анекдот пошлый затравить, но едва разговор заходил про деньги, Михаил терялся.

Пора было этому положить конец.

Он репетировал: «Здравствуйте, я хотел бы поговорить по поводу зарплаты». Нет, не так. «Здравствуйте, как дела? Как погодка сегодня? А у меня вопрос про зарплату». Ну к чему тут погодка? «Здравствуйте, как дела?» А нужно ли мне спрашивать у начальства, как у него дела? Здравствуйте… Здравствуйте… «Здравствуйте. У меня серьезный разговор. Здравствуйте. У меня к вам серьезный разговор. Я бы хотел…» «Здравствуйте. У меня серьезный разговор. Где бы мы могли переговорить?» «Здравствуйте…»

– Мих, ты чего как в воду опущенный? – не выдержал к середине дня Илюха.

– Да нормально все, – попытался отмахнуться Михаил.

– Ну-ну, вижу, как нормально. Ты вон сколько туристов упустил. Не нужна уже подработка? Давай тогда я возьмусь, ты только научи, че как говорить, как возить, чтоб нравилось.

– Туристов? – задумался Михаил. – Дак не было сегодня никого, кому можно предложить.

– Да здрасте! – Илья смешно взмахнул руками. – Не было! А парочка на «Нексии»? А молодежь на питерских номерах?

Михаил промолчал. Питерские номера и впрямь упускать не стоило. Под тридцать пятым регионом едут местные, с ними как повезет – пятьдесят на пятьдесят – может, захотят к церкви, может, откажут, скажут, что каждый год на нее смотрят, нагляделись. А вот питерские, московские, незнакомые номера зря проворонил. Даже если не туристы, а к родственникам едут, многие любопытствуют, что за церковь такая. Да и на лодке по реке Шексне заезжие прокатиться не прочь, думая, что в само Белое озеро заплывут.

Не до туристов Михаилу, не хотелось экскурсии проводить. Одна задача в голове – с начальством поговорить. Ира дала ему шанс, а он вернется без денег, подведет ее. Но если он принесет жене новость о повышении – это ж лучше пятисот рублей.

Начальство не приехало. Каждую среду бывало с проверкой, а на этой неделе перенесли. Михаил плюнул, едва услышал об этом, – зря репетировал. Курил сигарету за сигаретой, пока не подурнело. Бросал окурки на палубу – протестовал. Поднимал их тут же – опасно, пол на пароме деревянный, загорится еще, да и не терпел Михаил грязи. Едва паром причалил, ушел в заросли камыша, забрался в лодку. Опять достал сигарету. Илюха с Савельичем перекрикивались у сторожки. Пес рвался на цепи. На том берегу в других кустах камыша крякали утки. Комар впился в правую щеку и тут же отлип – не понравился табачный дым изо рта Михаила. В траве стрекотали кузнечики, да так громко, что остальные звуки казались фоном для их трескучей песни. Михаилу было хорошо и плохо одновременно. Чувство, что он на своем месте, но как-то ненадежно к нему прикреплен. Как в детстве говорили – на соплях держится.

В красной «Тойоте» спорили. Мужские руки взмывали к крыше, затем опускались на руль и вновь взлетали. Женские тряслись. Маленькие детские грозили указательными пальчиками. Обычно Михаил не вмешивался в чужие ссоры, не пытался вставить свое, лишнее, но сейчас ему нужно было заработать, чтоб не развалилось то, что только-только склеили, чтоб не злилась Ира.

Возле переправы стояла одна «Тойота».

Паромщик нерешительно постучал по окну. Не открыли. В машине продолжали ожесточенно спорить. Михаил глупо застыл рядом. До него долетали обрывки фраз:

– Я не буду его носить!

– Хватит спорить.

– Сказано!

– Я для чего работаю?

– Сами надевайте!

– Хватит спорить.

– Не буду!

– Будешь!

– Не буду!

– ХВАТИТ СПОРИТЬ!

Стекло на заднем окне «Тойоты» опустилось вниз, тонкая детская рука выкинула на пыльную дорогу красное. Михаил поднял. Ткань гладкая и плотная – купальник. Красный, детский, ненужный девочке из «Тойоты». Михаил вспомнил Алену, ее старый штопаный-перештопаный купальник, ее отказы ходить в нем на речку, свою невозможность купить ей новый. Паромщик сжал выброшенное и еще раз постучал по окну.

– Какие-то проблемы? – Стекло опустилось.

Из салона «Тойоты» на Михаила жаром выдохнуло накопившееся внутри напряжение, обдало возмущениями. Водитель, отец семейства, старше паромщика лет на семь, уже с залысиной на макушке, непонимающе смотрел на Михаила. Женщина рядом с ним, мать семейства, шумно втягивала воздух тонким носом, одновременно поправляя выбившиеся из гульки волосы. Девочка на заднем сиденье, по виду ровесница Алены, продолжала ругаться. Лицо у нее было пунцовым, не поймешь – от загара или от злости. Ее высокий голос резал уши:

– Не буду, не буду, не буду! Сказала, не буду носить! Сами носите! Я не буду.

Михаилу девочка показалась избалованной – его Алена не выкинула бы одежду на улицу, не верещала бы в присутствии чужих людей, хотя умела возмущаться и требовать свое.

– Какие-то проблемы? – повторил отец девочки.

Он говорил без нажима, без наезда, словно думал, что и впрямь может кому-то помешать.

– Я… вот… – растерялся Михаил. Тут же собрался. – У нас охраняемая зона. Разбрасывать вещи нельзя.

Он просунул купальник обратно в «Тойоту».

Девочка заверещала:

– Нет! Уберите это! Мне он не нужен! Выкиньте в мусорку. В му-сор-ку-у!

– Извините, но это не входит в мои обязанности, – вежливо сказал девочке Михаил.

Внутри у него закипало.

Паромщик любил детей. Он грустил, что у них одна Аленка, но никогда не говорил об этом вслух – беременность и так тяжело далась. Ира говорила, что боится – вдруг со вторым ребенком тоже не получится сразу, а хитрость от знахарки больше не сработает. Михаил соглашался: в вопросах беременности поступать нужно так, как жене лучше. Он любил детей, но эта девочка ему не нравилась. Даже раздражала. Он пытался подавить это в себе, не замечать, но ее резкий голос выпирал из машины, задевая Михаила.

«Надо же вырасти такой противной!» – думал паромщик.

Отец девочки взял купальник, положил его на приборную панель. Девочка визжала, чтобы его оттуда убрали. Мама девочки отвернулась – это ее не касается. Отец потянулся к купальнику и замер на полпути, не понимая, что делать.

Михаил хотел развернуться, уйти, оставить этих троих вместе с их ссорой и купальником в машине, но вновь вспомнил Иру, вновь представил, как она будет недовольна, если он вернется без денег.

– А не хотите съездить до церкви? – предложил он больше отцу семейства.

До отхода парома оставалось сорок минут, почти в два раза меньше, чем он обычно закладывал на экскурсию, но успеть можно. И (Михаил стеснялся себе в этом признаться) так даже лучше в случае с этой семьей – с ними не хотелось проводить целый час.

– Что за церковь? – заинтересовалась мать, внезапно отлипнув от окна и подавшись вперед, чтоб лучше разглядеть и расслышать Михаила.

– Я ненавижу церкви! – взвизгнула девочка. – Фу!

– Тсс, – цыкнул на нее отец.

Михаилу вновь захотелось уйти.

– Так что за церковь? – не позволила ему это сделать мать.

– Да вот, видна, если выйти из машины.

Девочка закатила глаза:

– Мама, сиди-и-и. Мама, не встава-а-ай.

Мать девочки вытянула шею, пытаясь проследить за рукой Михаила и высмотреть церковь, о которой он говорит.

– А что в ней такого? – спросил отец, зевнув на Михаила.

Паромщик сожалел, что подошел к ним.

– Она есть в фильме «Калина красная», – начал он с главного козыря. Говорил лениво, втайне надеясь, что не согласятся, тогда он уйдет без чувства вины. – Там, где Шукшин на метеоре едет в самом начале фильма.

– Ой, я люблю «Калину красную». – Мать вдруг стала мягкой, улыбнулась, даже приятно. – Помню-помню эту церковь.

– Фу, калина красная, – фыркнула девочка.

– И что, оно того стоит? – спросил отец.

– Туристам нравится, – ответил Михаил. Он не старался, ему уже было все равно, согласятся или нет. – Там все вокруг затоплено, добраться можно только по воде. С берегов ее тоже не видно.

– Ой, хочу, – сказала мать.

– И я хочу, – неожиданно поддакнула девочка, перестав вопить и плакать.

– Сколько? – спросил отец.

– Пятьсот.

– С одного?

– За всех. Только нужно успеть до отхода парома. У нас, – Михаил посмотрел в телефон, – полчаса.

– Успеем?

– Вполне.

– Только у нас пятитысячные, – сказала мать. – У вас найдется сдача?

– Нет, – ответил Михаил.

– Что же делать? – спросил отец.

– Хочу на лодке! Хочу на лодке! Хочу на лодке! – верещала на заднем сиденье девочка. – Хочу на лодке! На лодке!

Михаил хотел было ответить: «Ничего не делать», но тут ему в голову пришло неожиданное, странное, и он сказал:

– А может, купальник за экскурсию отдадите? Я так понимаю, он вам не нужен.

Трое в «Тойоте» притихли. Михаилу стало неловко. Первой очнулась девочка.

– Да! Да! Забирайте! – радостно крикнула она и потянулась к купальнику, но мать щелкнула ее по рукам.

– За купальник? – недоверчиво сказала мать. – Но он вообще-то дороже. Сильно дороже.

Михаилу показалось, что она задрала свой тонкий нос, говоря о цене купальника, и ему стало неловко дважды.

– Мы же все равно его выкинем. Она ведь заставит, – повернулся к ней муж.

– Скорее всего, – задумалась мать.

– Странно, конечно, никогда я купальниками не рассчитывался.

– От-да-вай! От-да-вай! – требовала девочка.

– У нас мало времени, – напомнил Михаил.

– Ну хорошо, хорошо, – сдался отец. – Забирайте. Она и вправду достанет нас своими криками из-за этого купальника так, что я его выкину в ближайших кустах. А так хоть какая-то польза. У вас тоже дочь?

Михаил кивнул. Отец сграбастал купальник с приборной панели, протянул паромщику.

– Надеюсь, ей понравится, и она не будет истерить как наша.

«Как ваша она точно не будет», – подумал Михаил, а вслух сказал:

– Я тоже. Спасибо. Ждите вон там, сейчас я подгоню лодку.

Эта экскурсия отличалась от всех, когда-либо проведенных Михаилом. Говорил он сдержанно, не старался, выдавливал из себя факты, чтобы не молчать совсем: здесь было Крохино, его затопили, церковь хотят восстанавливать, но денег нет, силами волонтеров. Девочка заскучала и стала задавать кучу вопросов: «А вода всегда такая темная?» «А чайки почему так громко кричат?» «А церковь не упадет, когда мы к ней подъедем?» Михаил терпеливо, но односложно отвечал: «Да», «Такими уродились», «Нет». Капризный ребенок остался в машине, в лодку села обычная девочка – непоседливая, с нелепыми вопросами, но без глупых требований и слез. Она была счастлива – визжала от радости, когда брызги летели прямо на нее. Правда, пару раз чуть не упала за борт, пытаясь дотянуться до воды. Михаил попросил родителей держать ее крепче. Те ласково поглядывали на дочь, словно это был единственный раз, когда ей все нравилось.

В часовню Михаил их не пустил, сказал, что та вот-вот рухнет. Опасался, что послушание девочки временное и она пропустит его просьбу мимо ушей, залезет на лестницу, а родители не смогут ей этого запретить или удержать. Упадет, а ему потом отвечай.

Вернулись вовремя – успели. Довольные родители махали Михаилу, съезжая с парома. Девочка широко улыбалась. Купальник уместился в кармане паромщика.