Ира десять минут возилась с замком – так каждый раз. Амбарный, тяжелый: его сняли с заброшенного колхозного зернохранилища и повесили на крохотный магазин. Грохнула железная планка, перекрывающая дверь. Ира хоть и открывала магазин через день вот уже сколько лет, вздрогнула. Всегда вздрагивала. Дотронулась до планки, успокаивая гул, и уже представляла, как в конце дня придется минут пятнадцать с ней возиться, пытаясь поднять, закинуть на петлю, закрыть магазин. Уговаривали они с Лариской начальство: «Давай, Пал Юрич, поставим сигнализацию, повесим нормальный замок, устали уже с этим мучиться». Но он ни в какую – сигнализациям не верит, да и неохота, говорит, на мелкий магазин тратиться.
Ира наконец попала внутрь. В небольшом «предбаннике» по обе стороны высились мешки с комбикормами. От них тепло пахло пылью. Крашенный на прошлой неделе блестяще-коричневый пол осторожно хрипел под ногами, приветствуя продавщицу. Ира в который раз подумала, что все-то у нее в жизни скрипучее, хрипучее, пыльное, что работа, что дом – на последнем издыхании, скоро и она сама расскрипится и развалится на глазах у покупателей. Сквозь два узких окна внутрь пытался пробиться свет, но у солнечных лучей получалось лишь лизать мутные стекла. В магазине ярким утром было почти темно. Ира щелкнула выключателем, помещение осветило желтым. Старенькие прилавки уныло блестели, готовясь быть обляпанными грязными руками маленьких заболотцев. Особенно достанется вон той – со жвачками и чупа-чупсами.
Прямо у входа – домашние халаты и штаны, под ними ящик с носками, тут же – веники и ведра. Дальше – витрина с порошками, зубной пастой, шампунями и мылом. Выбор невелик, но все необходимое есть. Немного игрушек, которые берут, если кого-то пригласят на день рождения в последний момент или нерадивый отец явится из командировки с пустыми руками. Рядом целая полка искусственных цветов – их всегда быстро раскупают, каждую неделю приходится заказывать новую партию. Ближе к кассе – канцелярские товары, а остальное – продукты, продукты, продукты. Два куска свинины, две грудки: заболотские выращивают кур или поросят или покупают у соседей, считая, что магазинное мясо хуже ваты. Фрукты бывают редко, а те, что привозят, расхватывают за час. Зато сладкого к чаю много. И водки. Регулярно в Заболотье пьёт человека три, но водка – ходовой товар, все еще ценится в качестве благодарности, а бабушки и тетушки с незапамятных времен настаивают на ней все что можно, а потом лечатся: одуванчики хороши от комариных укусов, компрессы с перцем помогают от кашля, а тертый хрен на водке лечит больные суставы.
Ира прошла в подсобку, скинула балетки, надела вместо них удобные домашние тапочки, синий рабочий фартук, синюю же пилотку, включила переносную плитку, поставила на нее чайник.
Ближайшие полчаса посетителей не будет – время завтрака.
Пока грелся чайник, Ира проверила зал, хотя и знала, что Лариска со вчера оставила рабочее место в идеальном порядке – так уж у них заведено. Правда, у небольшой печки в углу за кассой ворох газет, но они там уже больше двух недель. Нужно бы сжечь, да жарко на улице. Так и пролежат до первых холодов. Печь давно не топили – Пал Юрич расщедрился на два обогревателя, но, когда Ира только устроилась работать продавщицей, зимой рабочий день начинался с дров, спичек, бересты и холода на ближайший час.
Ира включила кассу, достала счеты: они не нужны, но она по старой привычке иногда пользовалась, очень уж приятен был ушам мерный стук деревянных костяшек. Да и удивление тех, кто счетами пользоваться не умеет, льстило. Проверила, на месте ли «Долговая тетрадка»: в Заболотье давали в долг, записывая, кто на сколько купил. Напротив некоторых фамилий стояло по одной цифре, Ира знала, что этих сегодня вычеркнет – вчера забыли кошелек или не хватило немного. А у других вереницы сумм через плюсы. Вот у Гуськовой И. А.: «1435,23 + 340,25 + 53,00 + 256,00 + 1207,42 + 470,50 + 134,23 + 45,00 + 321,78 + 528,13 + 188,79…» И так до конца листа. В день зарплаты Гуськова И. А. вернет долг до копеечки, а со следующего дня снова начнет просить: «Запишите в тетрадочку». Ира пролистнула несколько страниц, нашла «Васька И. 253,45». Вычеркнула.
В чашке болтался пакетик, напиток стал крепким, черным. Ира сидела у мутного окошка, держала в руке сухарик, пыталась разглядеть, что происходит на улице: пустынно, лишь пес Игнатьевых крутится на дороге, пытаясь избавиться от длинной цепи, – сбежал.
Ира вновь унеслась мыслями к родительскому дому.
Родителей не стало, когда Аленке исполнилось три года.
Сначала умерла мама. Ира не понимала, что чувствует: она потеряла мать несколько лет назад из-за ссоры, они давно были чужими.
Она пошла к отцу, не понимая зачем – то ли помочь, то ли успеть помириться хотя бы с ним. Дома его не застала. Идти во второй раз не хватило смелости, а через два дня папа умер. По деревне говорили, что не выдержал смерти Лидии Васильевны. Это окончательно выбило Иру. Она не могла осознать смерть обоих родителей сразу.
Оказалось, над похоронами хлопотать теперь придется Ире. Она это понимала, но ничего не делала, пока не пришла теть Вера и не сказала, что нужно получить свидетельства о смерти, что отец ничего не успел к похоронам матери, только гроб купил и достал платье, в которое умершую уже переодели. «Я тебе помогу, не волнуйся. Похороним их в один день, сэкономим на поминках», – говорила теть Вера, а Ира качала головой, в которой никак не укладывалось, что ей придется хоронить тех, кто отказался с ней жить.
Было странно и страшно заходить в дом, порог которого не переступала много лет. И вроде все по-прежнему: те же комнаты, тот же запах, но занавески новые, другая скатерть, переложена печка – штрихи, которые заставляли знакомиться с домом заново.
Посреди большой комнаты два гроба. Ира не смотрела в них. Не села у изголовья, как положено ближайшим родственникам – быть рядом с утра до вечера, принимать соболезнования, говорить, каким замечательным человеком был усопший, принимать деньги на последний его путь. Не смогла. Не пересилила себя.
В поисках покоя она прошла в свою комнату. В свою бывшую комнату. Голые железные ребра кровати, пыльные окна – забросили, отказались от нее как от дочери. Нет пледа, рисунки сорваны со стен, выкинуты деревянные солдатики. Ира зажмурилась, представляя, как мама сжигает их в печи, а папа молча смотрит. Захотелось, как в детстве, лечь на кровать, обнять Пухлю. От него они тоже избавились?
Ира стала искать плюшевого кота, но не нашла. Вообще ничего из своих вещей не нашла. Только старая чумазая кукла с неровно нарисованными розовыми щеками. Ира не любила ее, оттого и щеки разрисовала, но это все, что осталось, поэтому пришлось ложиться на холодное железо кровати и прижимать к себе пластмассовое страшилище. Ира заплакала. В комнату зашла теть Вера, хотела что-то спросить, но замерла на пороге, потом села рядом с Ирой, погладила ее по плечу:
– Ну-ну, поплачь, девочка, поплачь. Полегчает.
Ира же хотела сказать, что она плачет не из-за мамы, не из-за папы, а из-за Пухли, его потерю не может пережить. Вдруг поняла, что врет самой себе: ей горько, что родителей не стало, ей больно. Теперь они точно не заговорят друг с другом. Никогда больше не заговорят. Никогда не помирятся.
Ира взялась за похороны родителей рьяно, словно и не было обид. Устроила их как полагается, Мишу заставила прийти, оставив Аленку Коршуновым – нечего детям на похоронах делать. С односельчанами притворялись, что все в порядке, не было никаких ссор, безутешная дочь хоронит сразу обоих родителей, держится, крепится, слушая бесконечные соболезнования. На поминках рассказывали о Лидии с Андреем хорошее. Ира, вспоминая случаи из детства, плакала и смеялась одновременно.
После похорон разбирала вещи, все родительские – ни одной своей. Надеялась, что упаковали в коробки оставленные ею платья, футболки, бусы, убрали на чердак, но и в самых дальних, самых пыльных углах дома не нашлось ничего Ириного. Даже ее любимая чашка пропала.
Выкинули.
Она боролась с обидой, придумывала родителям оправдания: платья отдали нуждающимся, чашка разбилась. Количество пропавших вещей росло, оправданий на все не хватало. Ком в горле становился плотнее. Ира упорно упаковывала вещи по коробкам, расставляла, разбирала: это убрать на чердак, это выкинуть, это оставить. Оставить немногое. Ира представляла, как они переедут в родительский дом, выждут сорок дней для приличия и переедут. Ей было неприятно об этом думать сразу после похорон, но отогнать мысли было никак. В уме Ира делала перестановку, наводила чистоту, проветривала комнаты, окончательно прогоняя дух мертвых. Представляла, сможет ли вообще тут жить. Не будет ли день за днем просыпаться, чувствуя себя виноватой за то, что радуется внезапно свалившемуся на их головы жилью?
Радость. Горе. Все смешалось. Тащило Иру в разные стороны, разрывало на части.
Вот уже третий день копалась Ира в родительских вещах. Она склонилась над одеялами, прикидывая – оставить или выкинуть. За кухонным гарнитуром нашлась пыльная, поросшая грязью статуэтка – ангел с обломанным крылом. Завалилась, не заметили. Этого ангела маме с папой Миша подарил. Вернее, пытался подарить, хотел понравиться, хотел положить конец молчанию между ними и дочерью. Споткнулся на пороге, сломал крыло, с виноватым видом протянул ангела Лидии Васильевне. Та засмеялась: «Ну и подарочки! От Смирновых ничего хорошего не жди». И выгнала Мишу. А ангела – в помойное ведро. Не долетел, вот и сохранился.
Ира попыталась отмыть ангела, но не получилось – грязь впиталась в гипсовую статуэтку. Психанула, кинула его, сломала второе крыло.
– Здравствуйте! – вдруг услышала она.
Голос незнакомый.
Ира подняла голову. В дверях стоял высокий мужчина, холеный – брючки со стрелками, ботинки блестят, портфельчик в руках. Сразу видно – городской.
– Вы к кому? – спросила Ира.
– Думаю, к вам. Смирнова Ирина Андреевна?
Ира кивнула. Мужчина достал из портфеля бумаги.
– Дело в том, что этот дом принадлежит мне, – сказал он.
– Думаю, вы что-то путаете, – ответила Ира.
А у самой сердце забухало, готовясь вырваться и упасть в темный, сырой подпол.
– Нет, не путаю. Вот бумаги.
Он протянул их Ире, она схватила, стала читать, но слова липли друг к другу, сливались в черное пятно.
– Ничего не понимаю. Это шутка какая-то? – спросила Ира, возвращая мужчине бумаги.
– Нет, не шутка, – спокойно ответил тот. – Ситуация такая. Ваши покойные родители продали мне этот дом еще при жизни. Если честно, за смешные деньги, тридцать тысяч, я не смог отказаться. Но при одном условии, что въехать я смогу только после их смерти. Я узнал, что недавно они умерли. Мои соболезнования. Получается, теперь дом мой.
Ира села на стул.
– Ваш.
– Мой. Извините, очень дачу хотел, а тут такое предложение. Они мне не сказали, что у них есть дочь. Хотя если б и сказали, я бы все равно согласился на такую сделку, уж извините. Надеюсь, вы в суд не будете подавать, потому что там не подкопаешься, все задокументировано, а мне не хочется на разбирательства время и деньги тратить. Уговор?
– Уговор.
Ира была уже не посреди вороха вещей, а в пустоте, в невесомости. Поднялась над домом, потом еще выше… и отключилась.
– А когда вы… вот это… ну, купили? – пролепетала она оттуда сверху.
– Дом-то? Да примерно четыре года назад. Честно, не думал, что так быстро он ко мне перейдет. Еще раз соболезную.
Еще до Аленки. Ох как больно! Грудь разрезали ножом, до самого пупка довели, вынули внутренности, вытоптали. Зачем они продали дом? Незнакомцу за копейки. Лишь бы ей не достался? Неужели мама и папа настолько Иру возненавидели, что на столько шагов вперед продумали свою посмертную месть? Ира пыталась заставить себя думать, что родителям просто срочно понадобились деньги, поэтому они продали дом за тридцать тысяч сребреников. Не получалось. В голове стучало-билось: «Предатели, предатели, предатели».
– Вы можете взять все, что вам нужно, потому что я от этого хлама избавлюсь все равно, – продолжал мужчина.
Ира же встала, сходила в уже точно не свою комнату, зачем-то взяла нелюбимую куклу, подняла ее за ногу, прошла по оставленным на полу одеялам, мимо мужчины, задев его плечом, на улицу, по улице, в нелюбимый дом.
Кукла. Уродливая кукла – вот что осталось у Иры от родителей. Вот что она заслужила.
Миша, узнав о случившемся, проверил документы – там все верно, дом переписан на некоего Евгения Игоревича Беляева. Вызнал у Иры мамины заначки – куда та прятала деньги. Забрался в дом, не нашел ничего. Да и велика ли сумма? Тридцать тысяч несложно потратить. Принес из дома украшения несостоявшейся тещи, Ира заставила вернуть – ей не нужно. Единственный раз Михаил посуетился из-за их жилья, да зря. Дом теперь того мужика. Не подкопаешься.
Ира, вспомнив, как муж суетился, бегал, узнавал ради нее, улыбнулась. Он говорил, что ему не нужен дом ее родителей, что он не хочет в нем жить – давят воспоминания, он чувствует себя чужим, словно и без родителей стены отторгают его. Но готов был переехать, потому что Ира так хотела.
А Евгений Беляев не стал в Заболотье жить. Приехал пару раз, вытащил всю мебель, вывез ее из деревни – и пропал. Что там с ним случилось – бог знает.
Чай остыл. На подоконнике крошки от сухаря. По улице проехал фургон, затормозил возле магазина. Ира вскочила: хлеб привезли.
Она едва успела открыть узкое длинное окошко в другом конце помещения, как через него на стол упал деревянный ящик с ровными буханками черного хлеба.
– Доброе! – крикнул снаружи Митя, водитель фургона.
– Доброе! – наклонилась к окошку Ира и принялась аккуратно складывать ящики с хлебом.
Он был теплым – прямо с хлебозавода. Ире вспомнилось, как она в детстве прибегала в этот же магазин, покупала две буханки хлеба, одну зажимала под мышкой, от второй отщипывала по кусочку и ела. Домой приносила обглоданную буханку, и мама улыбалась, спрашивала: «А почему хлеб с дырками?» Ира отвечала: «А это мыши!» Мама смеялась: «Ну проходи, мышь!»
Мама смеялась…
В магазин набежали покупатели – хотели теплого хлеба. Ира подписала приемку через то же узкое окошко, крикнула Мите:
– Ящики, как всегда.
Она видела только плечи водителя, но знала, что он кивнул и пошел к сарайчику позади магазина, в котором его уже дожидались ящики из-под вчерашнего хлеба.
– Ирочка! – по прилавку постучали. – Долго ты?
Мягкий, но настойчивый голос Елены Владимировны, колхозного бухгалтера на пенсии, Ира узнала бы и спросонья.
– Бегу, бегу!
Елена Владимировна не терпит очередей, поэтому встает первой, даже если перед ней пришло несколько человек. Не переносит и ожидания, хоть ей и некуда спешить вот уже лет десять как. Ира знает: стоит замешкаться, как голос бывшего бухгалтера из мягкого, хоть и настойчивого, превратится в крикливый, громкий, злой, а сама Елена Владимировна начнет отчитывать Иру за неторопливость, глухоту и прочие грехи, которые ей не присущи. Поэтому она оставила ящики с хлебом и поспешила к прилавку.
– Да-да, слушаю вас.
– Мне буханочку, – приказала Елена Владимировна. – Молоко вчерашнее?
– Да, не привозили свежего. После обеда ведь всегда.
– Тогда потом зайду. Я вот конфеты брала позавчера, помнишь ли? «Маску» эту. Хотела тебе сказать, что она вообще не похожа на «Каракум».
«Так никто и не говорил, что они похожи», – подумала Ира, пробивая хлеб.
– Есть их, – продолжала Елена Владимировна, – невозможно. Там какие-то крапинки – ну совершенное стекло. Я вся переплевалась. И такая горечь! Я полночи от нее потом не спала, все бегала пить, а откусила-то всего граммулечку, и ту выплюнула.
«Посмотрю я на тебя, когда магазин закроют, – думала Ира. – Будешь покупать раз в неделю с машины не “Каракум”, не “Маску”, а “Ласточку”, других конфет тебе не привезут».
– Очень нужно нам знать про то, как ты конфету ела и не доела! – возмутился Игнат Нестеров. – Не задерживай уже очередь, Владимировна, меня там электрики ждут. Ир, можно мне в долг «Столичной» бутылку? Вечером за нее занесу.
– С утра и пить, – Елена Владимировна не спеша повернулась и оглядела очередь, которая за то время, пока она рассуждала о вкусе «Маски», выросла до самого входа. – Постыдился бы, Игнат.
– Мне-то что стыдиться? Я непьющий. Это ребятам за работу.
– Других спаивать тоже нехорошо.
– Слушайте, давайте вы потом выяснять будете, кто пьет, а кто нет. Задерживаете же всех! – сказала какая-то неместная женщина, видимо, дачница, видимо, первый год приехала.
– Что-нибудь еще? – спросила Ира у Елены Владимировны.
– Нет, – недовольно ответила та.
Положила на прилавок ровно десять рублей шестьдесят копеек. Ира протянула Игнату водку, записала в тетрадку.
– А скажите, я вот у вас колбасу на прошлой неделе брала, вкусную такую, в синей обертке, есть? – спросила дачница.
– Ой, нет, ее по четвергам привозят и сразу разбирают.
– Жаль. Остальную колбасу есть невозможно. Ну, давайте этот сервелат, что ли. Хотя он из туалетной бумаги. Не думала, конечно, что у вас тут с продуктами такой напряг.
«У нас тут со всем напряг», – подумала Ира, отрезая заветренный сервелатный кусок.
Торговля пошла бойко – покупатель за покупателем, покупатель за покупателем. Маленькая Саша хотела корзиночек с кремом. Их тоже раз в неделю привозят. Их тоже разбирают. Но Лариска оставила Саше одно пирожное, зная, как она их любит. После одиннадцати в магазин без конца бегают дети – одному дадут десять рублей, другому – десять, потом стоят у прилавка, того, что к концу дня станет самым заляпанным, подсчитывают, на сколько жвачек хватит и можно ли купить в придачу чипсы или сок.
После обеда Алена забежала с запиской от теть Веры: «Ира, дай ей молока пачку. Закончилось».
– Мама! Мама, а теть Вера сказала, что у нас не было колдуна в доме. Это все придумали.
– То есть когда я тебе это говорила, ты мне не верила? – усмехнулась Ира.
– А можно жвачку возьму? – перевела тему Алена.
– Можно.
– А можно две?
– Я у тебя что, миллионер?
Сразу за Аленой зашла Людка-Арбуз. Вообще у нее фамилия Плотникова – от бахчевых далеко, и историй с арбузами у нее не случалось, поэтому откуда такое прозвище, никто и не скажет. Людка медлительная. Покупает по полтора часа, постоянно забывая то одно, то другое, бегая от прилавка к прилавку, замирая и высчитывая, сколько килограммов печенья ей нужно. Все в Заболотье знают, что около двух в магазине Арбуз, и в это время не приходят – придется ждать.
Ближе к вечеру забежала шумная молодежь. Парни, девчонки – человек двадцать. Заполнили собой весь магазин, толкались у прилавков, чуть ли не залезая за них. Купили десять пачек семечек и два синих «Винстона». Ира разглядела в толпе Витю Решетова из пятого дома и Андрюху Кочнева с Инженерной. Остальные незнакомые, неместные – дачники или приехали на вечерок. Деревенская молодежь летом кочует из села в село от нечего делать. Пробираются лесными дорогами на мотоциклах «ИЖ-Юпитер», «ИЖ-Планета», «СОВА», чтобы не попасться милиции – прав ни у одного нет.
От гомона у Иры разболелась голова, и она, выпустив толпу молодежи на улицу, вышла следом. Снаружи ревели мотоциклы, хохотали парни. Девчонки, делая вид, что стесняются, кучковались в сторонке. Одна закурила, но, заметив Иру, покраснела и потушила сигарету.
– Ты че, блин, у нас сигарет и так мало! – Бугай в черной футболке, косая сажень в плечах, слез с мотоцикла подошел и навис над испуганной девчонкой.
– Да я… – проблеяла та и покосилась на Иру.
– Че «я»? Че «я»? Головка от часов «Заря», – напирал бугай.
Ира подумала, что надо бы забраться в магазин, но это показалось ей трусостью, все же она виновата в том, что происходит, хоть и косвенно.
– Эй, ты! – крикнул Андрюха. – Отвали от девчонок.
– А это чей голос из помойки? – Бугай тут же переключился на него. – Тебя не учили, как общаться со старшими?
– Ага. Как и тебя не учили общаться с девушками.
– Слышь ты, борзой, – сказал бугай, двигаясь на Андрюху. – Ты за базаром-то следи.
– Я-то слежу. Ты за своим тоже следи.
Ира смотрела на Андрюху и видела, что он не боится – подбородок задрал, грудь выпятил. Сам высокий, тощий, ребра торчат, ручки тонкие – такими бугая не победишь. А он уже подошел к Андрюхе вплотную и толкнул его в плечо. Андрюха пошатнулся и ударил бугая в лицо. Маленьким, но острым кулаком. Бугай взревел. Кто-то крикнул:
– Наших бьют!
И началась потасовка.
Ира давно не видела драк. В Заболотье редко дерутся, хотя бывали времена, когда вставали стенка на стенку, деревня против деревни, но отошло, успокоилось, перестали разборки устраивать. Даже по пьяни мутузились неловко и расходились.
Ира вспомнила, как Миша за нее заступился. Двинул какому-то приезжему, который похабно свистнул Ире вслед. Попал обидчику в глаз – он сразу покраснел и отек. Приезжий отвечать не стал, сказал: «Пардоньте, не знал, что дама занята». Ире было приятно – за нее постояли.
Драка же перед магазином разрасталась. Не было понятно, где свои, где чужие, кто с кем дерется. Казалось, что все бьют всех. Огромный ком дерущихся, видно, как взлетают руки-ноги, как пропадают в месиве, нанося удары. Девушки визжали: «Не надо! Не надо! Не надо!»
Ира побежала в магазин – позвонить. А кому звонить, она не понимала. Милиции? Без толку – долго будет ехать, не успеет. Участковый у них приходящий. Мише? Он на работе, да и не нужно его в драку втягивать. Ира вытащила «Сименс» из-под прилавка, принялась изучать контакты. Руки тряслись, тело дрожало от волнения, от страха. Среди контактов не находилось никого, кто мог бы помочь – разнять, разогнать, прекратить.
Ире показалось, что стало тихо. Смолкли женские вопли. Перестали рычать мотоциклы. Прекратились крики. Она выглянула в окно – никого. Тощее тело Андрюхи валялось на дороге.
Ира выбежала из магазина:
– Андрей! Андрей, ты жив?
Парень застонал и попытался повернуться на бок. Не вышло.
– Давай помогу.
Ира приподняла Андрюху, осторожно, боясь навредить. Парень весь был один кровавый подтек. На лбу его наливалась фиолетовая шишка. Они добрели до магазина. Ира усадила Андрюху на стул, приложила ко лбу пачку пельменей и нежно стала вытирать кровь с его щек, шеи, ушей, рук. Андрюха шипел, но терпел.
– И зачем ты ввязался?
Ира не выдержала – заговорило в ней материнское, потребовало допытаться, указать на неправильное.
– Так надо, – ответил Андрюха.
– Было бы из-за чего.
– Он к Машке пристал. Я че, молчать должен? – сквозь зубы сказал Андрюха.
– К Машке, – кивнула Ира. – Вот оно что! В девчонке все дело. И где она, твоя Машка, сейчас?
Андрюха откинул пельмени со лба, выхватил салфетку, стал сам вытирать кровь.
– Не важно. Без разницы. Потом поймет.
Ира пристально посмотрела на парня, прямо ему в глаза – правый тоже начал заплывать.
– Так ты ее любишь, что ли?
– Вам какое дело?
– Любишь. Ну тогда, надеюсь, что поймет.
Андрюха встал со стула. Попытался резко, не получилось. Сунул Ире салфетку, всю в крови, похромал к выходу.
– Вы бы не лезли, – сказал, не оборачиваясь.
– Хорошо. Не буду, – ответила Ира, улыбаясь. – Ты к фельдшеру сходи. Мало ли чего.
– Ага.
Ира смотрела в окно, как Андрюха бредет по улице – не на фельдшерский пункт, в другую сторону. Он напомнил ей Мишу. Не внешне – тут ничего общего, не по задиристости – Миша поспокойнее. У обоих был внутренний бунт: заранее знали, что ждет провал, но все равно шли на него.
Ира улыбнулась.
Без одной минуты восемь Ира закрывала магазин, мучаясь с железной планкой и неподъемным замком. Услышала за спиной:
– Давай помогу!
Михаил вернулся с работы, пришел встречать.