В Заболотье умирали по трое. Никто не хотел в одиночку отправляться на тот свет. В деревне верили, что первый покойник тянет за собой двух других. Заболотцы обещали себе и вслух, что по своей смерти так не поступят, уйдут одни, но обещания не сдерживали.

Первой в ту зиму померла баб Оля – старушка добрая, тихая, но столь древняя, что деревенские переругались, споря, перевалило ей за сотню или нет. Сошлись на среднем – на девяносто пяти. Глава потом сказал, что по документам ей девяносто восемь без двух месяцев. К смерти баб Оля подготовилась: одежда, обувь, заказанный в похоронной конторе гроб – все как полагается. На похоронах чужих к гробам подходила и покойникам шептала:

– Забери меня с собой, милок. Прихвати на тот свет, подруга.

Не забирали. Не прихватывали. Сама ушла.

Ушла, заставив Заболотье переживать: до сорока баб Олиных дней еще двое следом за ней в сырую землю должны отправиться.

Виктор Петрович на правах главы поехал на кладбище, определять для умершей место. По сугробам к могилам не пробиться. Вызванный из райцентра трактор вот уже час возился, разгребая дорогу. Петрович курил, высматривая кресты – торчали те, что повыше, остальные замело, не видно, где и могилы. Глава сплевывал, понимая, что баб Оле придется лежать одной, к могиле мужа ее, похороненного в самой середке кладбища, не попасть. Придется копать усопшей яму на самой кромке.

– Поболе! Поболе порасчисть, – крикнул Виктор Петрович трактористу. – Нам тут еще двоих хоронить.

Заболотье после баб Олиных похорон замерло в боязливом ожидании.

Второй померла Валька Три Копейки, получившая свое прозвище за то, что однажды требовала сдачу в магазине – три копейки, но сама их оказалась должна. Два дня бродила по деревне, причитая:

– Три копейки! Надо же! Целых три копейки!

Так и привязалось.

Умерла Валька прозаически – перепила. Похоронили рядом с баб Олей, позвавшей Три Копейки за собой на тот свет.

Умирали в Заболотье по трое, разных полов: две женщины – один мужчина, двое мужчин – одна женщина. Не бывало такого, чтобы три покойника одного пола.

Женщины после смерти Вальки почернели, мужиков по домам попрятали. На улицу не пускают – всюду смерть поджидает. Работа встала. Дорожки не почищены, скотина не накормлена, на колотые дрова метелью снега намело.

Дед Кузьма пытался успокоить заболотских:

– Не тряситесь, бабоньки, мой черед настал. Я уйду третьим, а ваши мужики останутся живехоньки.

«Бабоньки» от него отмахнулись:

– Ты с Ольгой что кошка с собакой был, она тебя за собой не позовет.

Татьяна Егоровна, гремя кастрюльными крышками, ворчала на сына:

– А я говорю, никуда ты не пойдешь! Никаких тебе шабашек!

Сын ее, Степан, рослый мужик тридцати трех лет, сидел за столом потупившись, шмыгая круглым носом.

– Ма-а, – промычал он. – Мне ж семью надо кормить. Жить-то надо на что-то.

Степан и без того чувствовал себя ребенком-переростком: женой обзавелся, а с мамкой живет. А ее, оказывается, и слушаться нужно. Сказала: «Никуда не пущу», вот и сидит Степан дома, шелохнуться боится.

– Вот именно! – кричала мать. – Жить! Посиди дома сорок дней, не сломаешься. Тебе тридцать три! Все не слава богу.

– И что?

– А то! Возраст Христа вообще-то! Он в твоем возрасте как раз и умер! Не пущу никуда! Дома сиди! – не успокаивалась мать.

Степан кулаком по столу треснул, но больше ничего поделать не мог. Ушел к молодой жене в закуток. Вера, жена его, тихая, скромная, и не скажешь, что городская, на кровати сидела, разговор подслушивала, не встревала, но удивлялась заболотским поверьям. Ее за то свекровь и полюбила: тихая – не лезет со своим уставом, и Степана умеет успокоить, едва до головы его дотронется, как он смирным становится. Но до чего тощая – ни груди, ни зада. Разглядывала Татьяна Егоровна невестку тайком: сумеет ли она внуков ей подарить? Ну, даст Бог.

Татьяна Егоровна стала за сыном по пятам ходить: он на кухню, и она за ним, он в туалет, она под дверью ждет – боится, как бы не случилось чего. На печь запретила Степану залезать, вдруг свалится оттуда. На улицу не пускала: там мороз, там смерть у порога топчется.

– Мама! Хватит! – возмущался сын, но зря.

Ночью со свечкой к кровати Татьяна Егоровна прокрадывалась и слушала: дышит ли Степашка, бьется ли родное сердце. Будила случайно Веру, та подскакивала на постели, одеяло до подбородка натягивала. Татьяна Егоровна на невестку глаза таращила страшно. Вера мужу на грудь руку клала, сердце нащупывала и кивала свекрови – стучит. Татьяна Егоровна гасила свечку.

По утрам новости собирали: не умер ли кто? Не умер. На календаре зачеркнут новый день – тридцатый из сорока отведенных.

За три дня до истечения срока Степан заболел – до температуры под сорок, до горячечного бреда, до мокрых от пота простыней, до забытья. Заболотский фельдшер – в Вологде на повышении квалификации. Врач из райцентра не смог приехать, по телефону наказал давать парацетамол и свечки для понижения температуры ставить. Как чуть собьется, ехать на обследование, а он и «Скорую» не может прислать – сломалась, а она одна на весь район, и врач пока один на весь район, остальные с гриппом слегли.

– Да вы не волнуйтесь. Температура сейчас обычное дело, грипп вон какой ходит. А у вас здоровый мужик, ничего, оклемается.

Татьяна Егоровна вывалила содержимое аптечки на кухонный стол. Аспирин, цитрамон, бинты, зеленка, йод, карандаш от лишая – все было, кроме парацетамола. Свечей и тем более не нашлось. Упала Татьяна Егоровна у кровати больного и запричитала:

– На что ты меня покидаешь? На что ты меня оставляешь? Ольга, не смей моего сына забирать!

Вера вскочила испуганно, оделась наскоро, мужа в горячий лоб поцеловала. Свекровь и не заметила, как невестка из дома ушла.

По большим снегам бежала Вера по деревне, боролась с метелью, запахивала шубейку, но ветер пролезал через ворот, ласкал девичье тело. Вера мерзла. Она пробиралась от дома к дому, стучала в двери, просила парацетамол: «Хотя бы таблеточку».

– Извини, сейчас все болеют, – сказал ей Кузнецов, прикрывая нос и рот ладонью, словно Вера заразу принесла и сейчас выхаркнет ее прямо в лицо Кузнецова.

– Валерка кашляет, – развела руки баб Тоня. – Если разболеется, нам самим парацетамол понадобится. Не могу поделиться, извиняй, Верушка. Сама знаешь, что мужикам сейчас опасно болеть. Никто не хочет третьим мертвецом быть.

– У меня у самой две таблетки всего, – покачала головой Анжелка. И, глядя на раскрасневшееся Верино лицо, предложила: – Может, зайдешь, прогреешься?

Вера отказалась, побежала дальше. До последнего в деревне дома, где жил нелюдимый Антон. Вера знала, что он не откроет, будет сидеть под дверью и слушать ее стук. У Антона наверняка есть парацетамол, он всего помногу держит. Она била по его двери руками, ногами, ударилась всем телом. Не открыл. На что и надеялась? Вера плюнула на дверь, пошла с крыльца, поскользнулась, упала, встать не смогла – не хватило сил. Лежала посреди зимы, укрываемая снегом. Десять минут, двадцать, час – не знает, сколько пролежала. Лишь когда почувствовала, как превращается в ледышку, прирастает к нечищеной Антоновой тропинке, со стоном повернулась на правый бок, попыталась опереться о сугроб, но рука по локоть ухнула вниз, в варежку набралось снега, пальцы свело от холода. Вера заплакала. Слезы ее остывали, едва выкатывались из глаз, бежали холодные по отмороженным щекам.

С трудом поднявшись на ноги, Вера побрела домой. Нужно пересечь три улицы, а словно землю обошла.

В темном, будто траурном, доме свекровь тихо всхлипывала на своей половине. В комнате молодых Степан молча метался по кровати. Вера, не раздеваясь, легла рядом с мужем, обняла его голову, пытаясь успокоить. Степан мокрый от пота, простыни под ним влажные, одеяло откинуто.

Ночью проснулась от внезапного тепла внизу тела. Вскочила, побежала в туалет, скинула юбку, колготки, трусы – все в крови. Вера закусила губу, сдерживая вой. «Потеряла, потеряла, потеряла», – стучало в голове. Ни свекрови, ни мужу не успела рассказать о беременности: срок ранний, три недели всего. Боялась сглазить, хотела сказать, когда врач подтвердит. Вера погладила опустевший живот.

Просидела в туалете час-два, выжидая, пока кровотечение успокоится, плакала тихо-тихо, чтобы не разбудить никого. Кровь не останавливалась. Вера накрутила простыню, накрыла ее новой юбкой, перепачканную одежду сунула в мешок и вышла с ним на улицу.

В старой заброшенной бане отодвинула гнилую доску, под ней – ямка. Вера сунула в нее мешок, прикрыла обратно доской, упала на заиндевевший пол. И только тут позволила себе поорать от боли, от бессилия, от злости.

Степан поправился.

С баб Олиной смерти прошло сорок дней, но ни один мужик в Заболотье не умер. Деревенские недоумевали: как так, сотни лет существовал один порядок, а теперь нарушился. Вера сразу поняла, в чем дело. Это она сына ждала. Это его баб Оля вместо Степана забрала. Проклятый выбор: муж или нерожденный сын! Родным о выкидыше не рассказала – стали бы охать, бабку Олю ругать, непокоя ей на том свете желать, Веру жалеть. А ей слушать все это тошно. А ей не нужно жалости, ей бы опять забеременеть.

Детей Вере больше Бог не дал. Татьяна Егоровна на невестку до конца жизни злилась: не удалось внуков понянчить. Всем в Заболотье говорила, что с городскими лучше не связываться – пустые они, бездетные. Степан гулять начал. Вера все стерпела, только без детей страдала. Оплакивала нерожденного сына ночью, пока муж где-то пропадал. Ругала себя, дуру. Сидела с чужими детьми.

Уж и Татьяны Егоровны давно нет, и Степан много лет назад умер, и Заболотье позабыло, что Вера когда-то была городской.

Одно ей осталось – чужие дети.