Завтрак не оставили. Не приготовили. Алена тронула чайник кончиками пальцев – холодный. Без взрослых ей плиту включать не разрешают – газ от баллона, опасно.

Девочка обулась и вышла на улицу. Дверь подперла поленом, чтобы посторонние видели: дома никого нет. Чтобы мама с папой не ругались, что все настежь оставила.

У забора торчал Васька-Помело, таращился на Алену. И что ему надо? Девочке не нравился Васька в странной белой кепочке, штанах с вытянутыми коленками, серебряным зубом в кривой улыбке. Не нравилось, когда он приходил к ним, приносил ягоды, разговаривал с родителями. Болтал обычно Васька, мама с папой отвечали односложно: «Да», «Нет», «Не знаю», «Иди уже». А Помело говорил, говорил, говорил. У Алены голова начинала от его болтовни болеть.

Она хотела крикнуть ему: «Дома никого нет!» Передумала: ввяжется в разговор, ей мучиться. Девочка прошла мимо Помела, не поздоровалась, глаза опустила и быстрее к теть Вере.

– Из этого дома надо схлестывать, – Васька наклонился, дыхнул Алене в ухо.

Она прибавила шаг.

– Опасно. Опасно, – не унимался Васька. – Страдальной будешь. В этом доме нельзя жить. Нельзя-а жить. Не жить. Нежить.

Голос его вкрадчивый, утробный, проник в уши, защекотал нервы, пустил мурашки по телу. «Нежить!» Алена не выдержала и побежала. Подальше от Васьки. Подальше от его слов. Он всегда при ней такую ерунду бормочет. Может, Васька и внушил ей, что дом их злой?

– Теть Вер! Теть Вер!

– О, Аленушка! А ты как раз к чаю. Проходи-проходи, – послышалось из кухни.

Аленушкой девочку только теть Вера звала. Алена думала, что как в сказке, хотя сказок теть Вера не сказывала – только истории, как-чем Заболотье жило и живет.

Алену вместе с Вовкой подкинули теть Вере, когда им было по году с небольшим. Ире и теть Кате на работу выходить, детского сада нет. Сказали: «Возите в Сутлово», а возить не на чем. Вот и договорились с теть Верой, что она за воспитателя побудет. Аленка – как у «родственницы», Вовка – заодно.

Читать и писать детей теть Вера не научила, обводить картинки по точкам не заставляла, фильмы про насекомых не включала, зато Алена с Вовкой были под присмотром и накормлены от пуза. К трем годам знали, что в борщ для вкуса нужно добавить щепотку лимонной кислоты, что тараканы боятся пижмы, а в солонку следует насыпать рис, чтоб соль не размокла.

Теть Вера родственницей Смирновым была условной. Значилась крестной матерью Ире, но в церкви ее не крестила, не принят в Заболотье этот обряд. Да и церкви здесь не было: старую в 30-х снесли, новую не построили. Они на словах договорились с Лидией. Перед иконой, тогда хранившейся в чулане, Вера поклялась, что станет для девочки второй матерью – вот и все крестины. И когда Ира с родителями рассорилась, она и впрямь ей маму заменила. Своих детей у нее не было, не знала она, как ребенка любить, как с ним обходиться.

Любила как умела, обходилась как могла.

Лидия Васильевна первое время с теть Верой ругалась, говорила, что та не подруга ей, но быстро успокоилась, через нее узнавая, как и чем живет Ира. Слушала всегда внимательно, но ни слова в ответ, словно не про ее дочь разговор. Когда же родилась Алена, Лидия Васильевна захотела знать о внучке все: как растет, как спит, как смеется, какие у нее глаза, что любит, что ест, не болеет ли. Встречая на улице Иру с коляской, Лидия Васильевна и Андрей Иванович отворачивались, незаметно кося взгляд, пытаясь разглядеть младенца, а через теть Веру передавали Алене подарки. Просили не говорить, что от них. Сначала мелочи, вроде погремушки или пинеток, потом Лидию Васильевну было не остановить, она без конца вязала детские вещи. Теть Вера же вязать не умела, поэтому неловко отвечала на Ирины расспросы про петли – с накидом, без накида, ну откуда ей знать? Передавали Веселовы внучке и деньги. Теть Вере, пенсия которой была ничтожной, приходилось выдумывать истории о том, откуда такие суммы на нее свалились: накопила, выиграла, дальний родственник прислал, а ей столько не на что тратить. Вязаные штанишки и платьица Ира брала с охотой, а вот деньги отказывалась принимать: «Ну теть Вер, ну вы что?» А теть Вере нужно было избавиться от чужого: мучение каждый раз изворачиваться, пытаясь передать денежный подарок.

* * *

Последнее лето перед школой. Алена с Вовкой больше не будут ходить каждое буднее утро к теть Вере. Они уже не ходят – каникулы. Летом в деревне дошкольникам не нужен особый пригляд – сами справляются.

Аленка заранее скучала. Скоро ей придется ездить в школу, возвращаться домой поздно, делать уроки и спать. Теть Веру навещать на выходных. Горько.

Девочка скинула шлепки, прошмыгнула на кухню – у теть Веры она огромная, не то что у Смирновых: большой круглый стол с клетчатой клеенкой, ваза с полевыми цветами посредине, красивые чашечки с блюдцами. Теть Вера знала толк в чаепитиях. Она поставила на стол блюдо с печеньем, охнув, уселась, тут же вскочила:

– Конфеты забыла! Аленушка, а ты что такая грустная? Рассола напилась?

Она подумала, что, услышав нелепицу про рассол, девочка засмеется, но та сильнее нахмурилась:

– Теть Вер, а правда, что в нашем доме жил колдун?

– Матерь ты Божья!

Теть Вера схватилась за сердце, правда, позабыв, с какой оно стороны, держала руку на правой груди, и бухнулась обратно на стул.

– И кто ж тебе такое сказал?

– Вовка.

– Во-о-овка! – протянула теть Вера. – Вот же сорванец! Я ему покажу колдуна! Жаль, что не появляется у меня! Колдун! Вот же придумал.

– Значит, не было колдуна? – спросила Алена.

– Ну как тебе сказать… И да, и нет.

Девочка вздрогнула.

– Как это?

– Такая история дурацкая совершенно. Ты пей, пей чай-то. А я пока расскажу. Это лет пятнадцать, что ли, назад было. Или больше? Не помню уже. Он появился в Заболотье будто ниоткуда. Неожиданно так появился. Как сейчас помню: прошел от Дома культуры до Полевой. Одежда на нем была рваная, а лицо чумазое, наверно в саже. Особенно по щекам такие длинные черные полосы. И походка, помню, была у него неровная – хромал он. Руки еще, знаешь, выставил перед собой, пальцы загибал, будто дома считал или людей. На улице от него шарахались как от чумного. А он знай себе брел, ни на кого не смотрел. Взгляд пустой, куда-то мимо. Мимо людей, мимо улицы, мимо всего. Заброшенный дом вычислил на раз, словно чуйка какая у него была. Никто ему не подсказывал, не говорил, что он может в доме этом поселиться. И разрешения он не спросил – зашел и стал жить.

Теть Вера плеснула в чашку заварки и, не отхлебывая, продолжила:

– Что он колдун, первой Галина, продавщицей тогда работала, заговорила. Она с ним первой же и лицом к лицу столкнулась. Испугалась. Рассказывала потом, что, когда он зашел, звуки пропали, хотя у нее музыка по радио играла, но оно тут же забарахлило и вырубилось. И воздух, говорила она, стал тяжелый, не вдохнуть. Что он просил, Галина не понимала, мол, говорил колдун непонятно, будто не по-нашенски. Когда увидел, что его не понимают, начал тыкать крючковатыми пальцами в продукты. Покупал долго, для Галины – мучительно. И никто, пока колдун в магазине был, не зашел, будто отвело, хотя время обеденное – все как раз за хлебом бегут. Продавщица говорила, что колдун якобы щит невидимый над зданием поставил. И отчего-то в Заболотье Галине поверили. Она еще сказала, что видела у него в кошельке фотографию с перевернутым крестом. После этого местные окончательно согласились: новенький – колдун. Решили, что перебрался он в Заболотье из Черной Грязи – деревни, что за переправой налево. Сейчас уже, слава богу, заброшена деревня та, вымерла.

Аленка нервно разглаживала ногтем фольгу от конфеты:

– Не знаю такой деревни. Что за Черная Грязь?

– Деревня страшная была, – теть Вера понизила голос. – С давних времен жили в ней одни колдуны да ведьмы. Женились друг на друге и рожали новых колдунов и ведьм. Знающие люди обходили Черную Грязь стороной, но, если требовалось заговорить грыжу или приворожить парня, так ползли туда. Именно ползли, потому что идти на двух ногах было страшно. Кто в Черной Грязи бывал, говорил, что место жуткое: дома вразнобой, черные, с плесенью по стенам, ни одного деревца, трава вытоптанная – голая земля. Кто-то описывал странные круги и жертвенные камни. Кто-то рассказывал, что вокруг деревни той повешенные на деревьях, болтаются от ветра, наводят жути. Я точно не скажу, что из этого правда, что нет – я в Черной Грязи не бывала. В деревне колдуны разводили поросят, черных, но в округе их не покупали. Считали, что животные прокляты, а мясо их отравлено. Колдуны продавали поросят далеко отсюда, туда, где не знали о проклятии. Может, в Череповец или в Вологду. И вот, значит, черногрязский колдун поселился в Заболотье. Местные до того перепугались, что, не сговариваясь, понесли колдуну дары, или жертву – кто как называл, посчитали, что так нужно с ним обходиться. Из рук в руки ничего ему не передавали – не положено да и боялись. Оставляли на крыльце еду, одежду, обувь, дрова, газеты, посуду – кто что мог.

Теть Вера сложила перед собой конфеты небольшой пирамидкой, пряник добавила, словно тоже колдуну подношение готовила.

– Случай еще был, – сказала она, глядя в окно. – Один нездешний мальчишка стал дразнить колдуна. Уж что на него нашло, не знаю. Колдун брел себе по улице, никого не трогал. Мальчишка ему крикнул вслед что-то неприятное, уродом, кажется, назвал. Колдун ответил, но мальчишка не разобрал ни слова и толкнул колдуна в живот. Тот качнулся, но не упал. Мальчишка разбежался, чтоб колдун повалился и подняться не смог. Но тут его за ухо схватила тетка, к которой он на лето приехал, спросила, что это он удумал. Мальчишка боялся тетки: она большая, грузная и всегда сердитая. А, это же теть Клава Петрова, знаешь?

Аленка закивала. Теть Клаву все знают и все боятся: с ней лучше не шутить, ей лучше не перечить – отругает, не посмотрит, что чужой ребенок. А то и крапивой хлестануть может. И уши крутит всем провинившимся перед ней, не только племяннику.

– Так вот она. Племянник ее сжался и запищал, что это не он, он ничего такого не сделал. Тетка сильнее крутанула ухо. Мальчишка заплакал. Тетка Клава повернулась к колдуну, стала выспрашивать – обидел, не обидел того племянник, попросила не сердиться, обещала заплатить за оскорбление в тот же день. Вечером мальчишка притарабанил к дому колдуна корзину с продуктами. Молоко, мясо, конфеты, пироги – племянник еле дотащил. Уже не такой смелый, как днем: ноги тряслись, губы дрожали. Тетка рассказала ему, кого обидел, и о том, что колдун с ним за такое сделает. Потом заставила корзину отнести. Мальчишка поставил ее на порог. Рядом скрипнуло. Мальчишка закричал и побежал обратно к тетке, забрался под кровать и не вылезал до утра. Племянник не заболел, не умер, прости господи, отсюда порешили, что колдун дар принял и простил негодника.

– Я бы с ума сошла от страха, – призналась Алена.

– Любой бы сошел, – согласилась теть Вера. – История эта разошлась-разбежалась по Заболотью. Колдуна стали еще больше опасаться, боялись его обидеть даже случайно. Мужики глаза опускали при встрече с ним. Самые смелые пытались помощи просить. Наговоров и проклятий не требовали – страшно, да и не такие в Заболотье люди, чтоб кого-то проклинать. У того корова перестала молоко давать, у этого кошелек пропал. Просили у колдуна – помоги. Он мычал неразборчивое и дверь перед носами просителей закрывал. Молодые мамы бежали с орущими младенцами заговорить грыжу, избавить от колик и зубной боли. Говорили потом, что колдун смотрел на детей, улыбался криво, и дети переставали плакать, но дома вновь начинали орать. Заболотские не поняли, согласен ли новенький для них колдовать или нет. Ходить за колдовской помощью понемногу перестали. Прожил он в Заболотье с полгода где-то, может меньше, нигде не работал, но ни в чем не нуждался. Хотя у коров так и не выросли надои, а младенцы по ночам продолжали плакать от зубной боли, местные продолжали нести колдуну продукты. Однажды в Заболотье приехала машина, серые «Жигули», как сейчас помню. В них сидела симпатичная девушка, она тормозила возле всякого встречного, опускала стекло, показывала фотографию, спрашивала: «Вы не встречали этого человека?» На фотографии мужчина, лет сорока, похожий на нашего колдуна, если бы тот был помоложе, но заболотские качали головами, боясь, что неправильно направят девушку. Не испугалась Галина, на фотографию посмотрела и сказала: «Если ты к нему за приворотом, вот мой тебе совет – поезжай обратно, наш колдун такими вещами не занимается. Ты с этим лучше в Черную Грязь давай». Девушка не поняла: «Какой приворот?» Ей Галина и говорит: «Так вот же! У тебя колдун на фото. Ты ж его ищешь. А известно, зачем таким молодым и красивым колдуны нужны». Девушка спросила, при чем тут колдун. Галина ответила, что это он у нее на фото. «Это мой отец!» – закричала девушка. Галина от нее отстранилась. «Так вы дочка колдуна?» – спросила. Девушка ответила, что никакой он не колдун. «Ну как же? – растерялась наша Галина. – Он ходит странно, бормочет непонятное. Ясно же, что заговоры. Или с духами общается. А потом радио-то у меня взяло и выключилось, когда он в магазин-то зашел». «Дремучий лес, – пробормотала девушка. И уже громко, четко сказала Галине: – Думаю, сломалось ваше радио. Вот и все. А отец – инвалид. У него плохой слух, поэтому и говорит непонятно. А ногу он в детстве сломал, а она срослась неправильно, вот и хромает. Мы в Белозерск к родственникам приехали, папа в магазин пошел и пропал. Все это время искали его. Милиция у вас ни черта не умеет, одни отписки мне да отговорки сует. “Ищем, ищем”, – говорят. А я знаю, что не ищут, мы ж не местные, что с нами возиться? Вот я и стала сама его искать, по деревням окрестным ездить. Не пойму, как он сюда и дошел? Почему ж я раньше сюда не приехала? Я думала, где-то ближе нужно искать его».

– А как он пропал? Украли? – спросила Аленка.

– Не знаю, – ответила теть Вера. – Если я правильно помню, то и дочь его тоже не знала, как так вышло. Галина ее к дому колдуна, который и не колдун вовсе, привела. Девушка зашла туда, вернулась через минут пять с отцом. Они сели в «Жигули» и уехали. И больше в Заболотье не появлялись.

– Значит, это был не колдун? – спросила Алена.

– Нет, конечно! Он не колдун, а мы дураки, – ответила теть Вера. – Поверили в Галкины сказки. Устюг Великий, а народ-то дикий.

– А потом все узнали, что он не колдун?

– А потом все узнали, – подтвердила теть Вера.

– Почему тогда Вовка говорит, что в нашем доме колдун жил?

– Знаешь, деточка, в мире полно неумных людей. Остались те, кто считает, что мужик все же был колдуном, а дочка его – ведьмой. Вот ерунду и разносят, а Вовка твой подхватывает. Где он, кстати? С начала лета ко мне и не заглядывал.

– Не знаю, – пожала плечами Алена. – На реке, наверно, купается или рыбу удит.

– А ты что не купаешься? Жара такая стоит.

Алена покраснела.

– Да не хочется что-то.