Ира и Миша детьми были – одному четыре, второй три, поэтому не помнили этой бессмысленной ссоры, после которой Смирновы и Веселовы перестали здороваться. Открыто не враждовали, но терпеть друг друга не могли. С годами старые обиды заржавели, но, когда дети захотели быть вместе, шестеренки заскрипели, задвигались, родительское нутро взбунтовалось: не бывать этому! И если Смирновы махнули рукой: «Дети – не мы. Кто старое помянет…», то Веселовы стали ненавидеть Мишиных родителей с новой силой. «Кто угодно, только не он, – говорила Лидия Васильевна про жениха дочери. – Вот же был приличный, хороший Коля. Нет, ей не хочется как сыр в масле кататься, ей подавай нашего, заболотского, мужика. И ладно бы кого другого, я б стерпела, я б слова не сказала, но смирновское отродье мне в зятьях не нужно. У него ж морда отцовская, наглая. И внуки если на Смирновых похожи будут, мне что, всю жизнь на них смотреть?»

* * *

А случилось вот что.

В огород Веселовых стал залезать вор, брал клубнику и недозрелые яблоки – сколько в задранном подоле футболки поместится. Ничем больше не прельщался, но топтал грядки так щедро, что пропадала морковь, чах укроп. Лидия Васильевна рвала на голове волосы: укроп не нарос, так и волосам нечего. Вор оставлял следы – большие, скорее мужские, но вычислить никак – ни рисунка протектора, ни точного размера, овальные дыры наискосок через весь огород к яблоням, а потом обратно к калитке.

Лидия Васильевна уговорила Андрея Ивановича дежурить ночью по очереди, чтобы поймать негодяя. Она бодрствовала с вечера до часу ночи, Андрей Иванович с часу и до рассвета. Вор словно чувствовал и всю неделю не объявлялся. На седьмой день бодрствования Веселовы решили, что преступник наелся и клубникой, и кислыми яблоками и успокоился. В ночь, которую родители Иры проспали с вечера до утра, вся клубника – и белая, неспелая – со всех трех грядок пропала.

Андрей Иванович предложил поймать вора на самодельную ловушку: взял метровую доску, самые большие и острые гвозди – и вколотил их по всей длине. Доску закопал у калитки гвоздями вверх. Расчет простой: вор полезет в огород, в темноте напорется на ловушку, поранит ногу, а они потом вычислят преступника по хромоте.

Лидия Васильевна, оплакивающая клубничное варенье, которого им в этом году не есть, просила взять гвозди поострее и вбить их почаще, чтоб вор попался наверняка.

На второй день после установки ловушки с антоновки исчезли яблоки, что росли на нижних ветках. Лидию Васильевну затрясло: «Они же неспелые! Вот вычислим гада, голову ему оторву», – ругалась она. Злая, взвинченная, пошла бродить по деревне, наблюдать за тем, кто как ходит.

Возле Дома культуры встретила Арину – крупную девку двадцати лет. Арина высокая, рослая, ноги – что два столба, такие никакой гвоздь не возьмет, но Арина хромала.

– Арина, постой! – крикнула Лидия Васильевна. – Арина-а-а!

– Что? – сказала Арина глухо и недовольно.

– А что ты по ночам делаешь, Арин? – спросила Лидия Васильевна.

Сама руки потирала – поймала вора.

– Вы извините, но это неприлично спрашивать, – ответила девушка.

– Ладно, – вздохнула Лидия Васильевна. – Спросим по-другому. Что это мы хромаем, Арина?

– Мы? Вы, Лидия Васильевна, кажется, не хромаете.

– Арина! Ты у меня не дури! Я все про тебя знаю!

– Про что?

– Про ногу твою – почему ты хромаешь.

– Тю! Тоже мне секрет нашли! Это вся деревня знает.

Лидия Васильевна растерялась:

– Как это вся?

– Да так. Светка меня на этот сеновал послала, Степан слезать помогал, половина колхозных стояла рядом и смотрела, как я падаю-то. Это хорошо, что только ногой отделалась. А вот если б шею свернула? Я Светке так и сказала: больше на этот ваш сеновал не полезу. А то вон что теперь творится.

Арина приподняла подол длинной юбки, показала ногу в гипсе. Перелом на колене.

– Вот оно как… – протянула Лидия Васильевна. – Ну извини, Арин, обозналась.

Девушка рукой махнула и похромала дальше.

На другой день Лидия Васильевна выглянула в окно и увидела, как по Тупику пробирается Алька Жихарева. Бредет еле-еле, в руках бидон несет, левую ногу с трудом переставляет.

– Алька! – закричала Лидия Васильевна из окна. – Стой!

Алька испугалась и замерла. Лидия Васильевна выскочила из дома, запахивая на ходу домашний халат.

– Быстро же попалась мышка в клетку. Что, Алька? Сама признаешься или свидетелей звать?

– Ты что, Васильна? – пролепетала Алька.

– В бидоне что несем? Яблоки мои, да? Или ягоды?

– Ты о чем, милая моя?

– Никакая я тебе не милая! – сильнее разозлилась Лидия Васильевна. – Вопросы в суде будешь задавать, поняла? Я это дело так не оставлю.

– Какой суд? – еле слышно прошептала Алька и села прямо на тропинку.

Пустой бидон покатился по улице и тоже испуганно замер.

– Пусто, – сказала Лидия Васильевна, глядя на бидон. – Переработала, что ли, уже? А я специально яблоки не срывала, ловила на живца.

– На живца? Меня?

– Тебя.

– За что?

– За клубнику.

– За какую?

– За ту, что своровала у меня.

– Я не воровала.

– Да как же! А что ж ты тогда хромаешь? Не иначе как на мой гвоздь наступила.

Алька вдруг выдохнула так громко, так свободно, будто мешок картошки со спины скинула.

– Васильна, ты дура или как? Я ж с детства хромая.

Лидию Васильевну словно в прорубь голой окунули.

– И точно. Вот же я с этим вором сдурела! Забыла. Прости, Аль.

Алька встала, подняла бидон:

– Прости-прости. Бог простит, Васильна. Бог простит.

Лидия Васильевна измучилась, исстрадалась. Ни о чем другом, кроме вора, думать не могла. Проверяла по десять раз в день ловушку – не затупились ли гвозди, не виднеется ли из-под земли доска. Андрей Иванович просил жену забыть, оставить, говорил, что вернется негодяю бумерангом и украденная клубника, и сорванная антоновка. Лидия Васильевна кивала, соглашаясь, а самой по ночам снилось клубничное варенье, яблочные компоты, которые ей в этом году не пить. Стала она маяться от бессонницы. Садилась ночью у окна и смотрела пристально на грядки, которые без ухода – не хватало на него у хозяйки сил – заросли лебедой и крапивой так, что ни морковной, ни свекольной ботвы не видно. Ей мерещилось, что ползет по огороду черная фигура с корзиной под чужой урожай. Лидия Васильевна выскакивала через окно, кричала, будила воплями Ирочку, неслась по грядкам, оставляя огромные овальные следы, потом рыдала в теплице, шла усыплять заново дочь, после вновь занимала наблюдательную позицию у окна.

Так продолжалось, пока она не встретила Евгения Петровича Смирнова, Мишкиного отца: он еле брел из конторы, припадая на правую ногу.

Лидия Васильевна судорожно вспоминала: «От рождения Женя не хромой, про падения его в деревне разговоров не было». Позабыв о предыдущих оплошностях, заорала на всю улицу:

– ВОТ ОН ВОР! ВОР! ВО-О-ОР!

Евгений Петрович испугался – красное лицо Лидии, длинный ее палец, на него указывающий. Оступился, чуть не упал.

– Ты что? – удивился он.

– Вор! Вор! Вор! – верещала Лидия Васильевна, подскакивая к Смирнову. – Посмотрите, люди добрые, что делается-то? Взрослый мужик, а в воры записался, как и не стыдно только!

– Какой вор? Ты о чем?

Евгений Петрович встал посреди дороги, не мог пошевелиться, от крика Лидии Васильевны хотелось уши заткнуть, да как-то не принято такое в Заболотье – неуважительно. Лидия не прекращала кричать, голос становился выше и выше, и вот уже тонкий-тонкий, противно дребезжащий в проводах. Мужчины такой не слышат, вместо него – оглушительный звон.

– И-и-и мою клубни-и-ику-у! И-и-и своровал и-и-и!

– Какую клубнику, Лида? Кто своровал?

– Ты.

Евгений Петрович глаза вытаращил:

– Мне что, своей клубники мало?

– Видать, мало, что мою всю собрал, – Лидия Васильевна понизила голос. – Как и не стыдно, доченьку мою без любимого клубничного варенья оставил. И яблоки зачем незрелые берешь? На кой они тебе?

– Так я еще и яблоки у тебя ворую?

Евгению Петровичу вдруг стало смешно: ну кто в деревне станет воровать яблоки и клубнику у других? У каждого свой огород, зачем в чужой лезть? Жили в Заболотье Ребровы, которые что ни посадят, все равно лебеда вырастает, – те могли украсть огородное. Так нет давно Ребровых, уехали под Липин Бор, оттуда до заболотских огородов им не добраться. А яблонь диких и в округе полно: рви – не хочу. Решил Евгений Петрович, что Лидия Веселова спятила, а значит, объясняться с ней лишнее, и побрел к дому.

Лидия Васильевна опять завизжала:

– Вот! Вот и доказательство.

Евгений Петрович остановился:

– Какое?

– Хромота твоя!

– Так это я себе топор на ногу уронил.

– Говори теперь! Топор! Зачем топор нужен был?

– Ясно зачем – дрова рубить.

Евгений Петрович начинал злиться: оправдываться перед ополоумевшей Лидой было глупо.

– Лето на дворе! – не успокаивалась та. – Какие дрова?

– Готовь сани летом, – ответил Евгений Петрович.

Он бы рад убежать от Лиды, да больная нога не позволяла, потому он медленно шел, качаясь и останавливаясь, когда в ноге начинало стрелять. Лидия Васильевна волоклась следом и зудела, зудела, зудела, обвинила Смирнова в воровстве, наговорила про него неприятного – того, чего и не было никогда.

– Лида, за такое и язык отрезать можно, – не выдержал Евгений Петрович.

Лидия Васильевна охнула, замолчала, потом сказала ему:

– Я на тебя заявление напишу.

– Да пожалуйста, если хочешь дурой себя выставить.

Лидия Васильевна заявление писать не стала, решила, что милиция ей не поможет. Отомстила иначе: разнесла по Заболотью слух, что Евгений Петрович по ночам залезает в чужие огороды, советовала расставить капканы, не жалеть этого нахала. Слуху в Заболотье верили и не верили одновременно: обсудить такое интересно, но Женя Смирнов слыл человеком честным, кроме того, у него самого были самые крупные и сладкие яблоки в деревне. Зачем бы ему понадобились Лидкины – этого никто не понимал.

Когда баб Люся сказала «потерпевшей», что ее урожаи Смирновым и даром не нужны, у них самих всего навалом, Лидия Васильевна уговорила мужа пойти к обидчикам, посмотреть, наросло ли что у Марии Захаровны. Вдруг все погибло, сгорело, не уродилось, вдруг и впрямь есть причины у Евгения Петровича воровать, найдется что ответить баб Люсе.

На грядках с клубникой у Смирновых краснело густо, ветки яблонь склонились под незрелыми, но уже крупными плодами, грядка к грядке, морковка к морковке, оранжевые пяточки торчат, обещая, что вырастет крупной, и укроп не чахлый, и капуста уже плотная и без гусениц. Лидия Васильевна сильнее разозлилась, разобиделась: у самих вон как растет, а они на чужое позарились. Закричала с улицы, какие Смирновы нечестные, ворье, таких сажать надо, вот же прав был Андрюшенька, поставив ловушку, на раз вычислили.

Евгений с женой вышли на крыльцо, в недоумении выслушали ругань, потом Мария Захаровна сказала:

– Вон отсюда.

Веселовы не уходили.

– Вон, – повторила Мария, не отрывая взгляда от раскрасневшейся от злости Лидии.

Евгений Андрея спросил:

– С гвоздями, что ли, ловушку сделал?

Андрей Иванович коротко кивнул.

– Эвона что, – протянул Евгений Петрович. – Гвозди – это хорошо, конечно. Дедов метод. Рабочий. Куда поставил?

– А то ты не знаешь! – взвизгнула Лидия Васильевна.

– У калитки, – хмуро ответил Андрей Иванович.

Ему не нравились эти выяснения, подзаборные крики. Он думал, что если Женя и вор, то поговорить с ним следовало спокойно, по-человечески, по-соседски выяснить или впрямь через милицию, а не с Лидочкиными визгами и воплями.

– Это, конечно, дело, – сказал Евгений Петрович. – Только у вас забор такой низкий, что можно и так перелезть. Зачем через калитку?

– Так вот ты как залезал? – верещала Лидия Васильевна.

– Если бы так, то, получается, не хромал бы.

Лидия Васильевна закричала неразборчивое – набор букв, потом перешла на «ой, люди, смотрите, что делается», охнула, осела на землю, схватилась за сердце. Андрей Иванович стал хлопотать: «Лида, Лидочка, что с тобой? Вон что наделали».

– Ты за это ответишь. Все ваше семейство ответит, – стонала Лидия Васильевна.

Мария Захаровна дернулась к ней, но Евгений Петрович остановил ее взглядом – не надо. Они смотрели с крыльца, как шатается Лидия, как суетится над ней Андрей. Веселовы потом рассказывали всем, что Смирновы не помогли, даже когда у Лидии сердце прихватило. Бездушные, и воды не вынесли. Евгению Петровичу с Марией Захаровной тоже было на что обижаться: их обвинили в воровстве, придумали, что они чуть не убили человека.

Деревенские ни одну из сторон не занимали: обсудили раздор, проверили клубнику на своих грядках и успокоились. Мало, что ли, в деревне ссорились? Потом мирились. Но Смирновы и Веселовы разругались навсегда. Поначалу злились, переругивались с разных концов улицы, потом перестали замечать друг друга. Злость давно ушла, но старая обида проросла глубоко корнями крапивы.

Ире и Мише говорили не играть друг с другом в детстве. Они и не играли, но это скорее случайно – мальчики в песочнице отдельно, девочки отдельно. Потом и вовсе забыли родительское требование. И те не спрашивали: «Здоровалась с Мишкой?», «Улыбался Ирке?».

Когда стали встречаться, в Лидии Васильевне всколыхнулось старое, вылезло из пыльных чуланов души. Это ж какую подлость ей дочка сделала, решив стать Смирновой, носить фамилию злейшего врага!

Смирновы же так рассудили, когда сын привел в дом дочку Веселовых: жить не им, жить детям, и раз любят друг друга, пусть будут вместе, а им со сватами общаться необязательно. Мария Захаровна понаблюдала, конечно, за Ирочкой, решила для себя, что та не в мать пошла и не в отца характером – сама в себя, не похожа на них, истеричных. На том и приняла.