Из старого убогого домишки хотелось сбежать. Стены сжимали в тесных, холодных объятиях, пол щетинился, впивался в пятки занозами. Дом был угрюм, суров с жильцами, и они оттого хмурились. Гостей он бесцеремонно выталкивал, не позволял задерживаться внутри дольше чем на пять минут. Теть Вера, подруга Лидии Васильевны, как ни хотела поддержать крестницу, Иру, после ссоры с родителями, подолгу находиться у молодых не могла, отхлебывала пару глотков чая и раскланивалась: «Все-все, мне пора. Лучше вы ко мне приходите, я пирогов напеку. Хорошо? Вот и договорились».

Ира с Мишей садились на скрипучую кровать – вроде новую купили, матрас хороший достали, а кровать в рухлядь превратилась, едва ее внесли в дом, – обнимались, и тяжелое, темное, невыносимое улетучивалось. Стены дома словно раздвигались, светлели, теплел пол, переставали скрипеть половицы. Боль от смерти Мишкиных родителей затихала, не драла сердце на куски. Ссора с родителями Иры казалась дурным сном.

Пока они обнимались…

Стоило расцепить объятия, разжать руки, отодвинуться, как наваливались обратно беда, боль, несчастья на головы. Проклятый дом вновь начинал давить.

Им было хорошо вместе. Любовь прячет от страданий, лечит сердца. Хотелось, чтобы этой любви было больше – чтоб до небес, до другого конца леса, до соседней области и дальше, еще дальше. Ира и Миша хотели ребенка. Не важно, мальчика или девочку, лишь бы здорового.

Ира испугалась этого желания, хотя оно обычное: в Заболотье беременели на первый-второй месяц после свадьбы. Испугалась, что ребенку придется расти в этом сером и давящем; непонятно, куда в их крошечном доме кроватку ставить. Испугалась, что помочь с малышом будет некому. Заплакала от мысли, что бабушки с дедушками не придут понянчиться с внуком или внучкой. Лет пять назад, представляя себя матерью, она рисовала в уме картинки, как папа усаживает внука/внучку на колени, рассказывает потешки, что в детстве пел Ире, а мама Лида ворчит, что ребенок не накормлен, пытается забрать его из папиных рук, он не отпускает, малыш хохочет, Ира пробует встрять, ее отодвигают: «Тебя вырастили и с дитем твоим управимся!» Столько любви в этой незатейливой сцене. Столько боли от понимания, что этого не будет.

Ира заставляла себя перестать представлять, перестать думать – примут ли родители хотя бы ребенка, родную кровь. Сначала нужно забеременеть. А это никак не получалось.

Поначалу Ира не волновалась – бывает, не у всех с первого раза. Когда же случилась вторая задержка, оказавшаяся очередным сбоем: – «Лето, меняется цикл», – как сказала фельдшер, – Ира не выдержала, разрыдалась прям на фельдшерском пункте. Мише рыдания принесла. Он обнял жену:

– Ир, не расстраивайся. Все получится. Все будет. Всего полгода прошло.

За эти полгода в Заболотье над Ирой начали подшучивать:

– Тошнит? Никак беременна?

– Ира! Ты что аж две банки огурцов тащишь? На солененькое потянуло?

– Ира! Дай мне водки две бутылки, да долго в руках не держи, тебе вредно.

И все пытались высмотреть: не растет ли у нее живот.

Когда Ира не забеременела и через год после свадьбы, по Заболотью поползли слухи, что она «пустая», больная, что с Мишкой они не спят, что Лидка их прокляла, поэтому детей у них не будет. Для деревни странно – пожениться и не завести детей сразу. Объяснить такое можно лишь болезнью или проклятием. Кто-то пустил слух, что Ира была беременна, да от стресса после пожара ребенка потеряла, а нового не может завести. Но слух не прижился, откинутый баб Люсей в сторону в первый же день:

– Эти ваши стрессы для городских придуманы. Мы, деревенские, покрепчее будем.

Ире невыносимы были косые взгляды, соскальзывающие на ее живот, шепот за спиной – заболотские не стеснялись обсуждать Иру при ней же, думая, что та не слышит.

Однажды баб Дуня, придя в магазин, заявила:

– Ирка! Черную тучу над тобой вижу, она тебе мешает дитем обзавестись. Помирись с родителями, Ирка, а не то так и ходить тебе пустой.

Ира прогнала баб Дуню, отказалась продавать ей хлеб. Не она, а родители не хотят мириться, что ж ей теперь, расшибить лоб в кровь о порог их дома, вымаливая прощение, которое, Ира точно знала, не наступит? Они в магазин только в Ларискины смены приходили или других за продуктами посылали, лишь бы с дочкой не встречаться. А если не получалось никого отправить, то приходил папа с запиской: «Хлеб, молоко, пряники 500 г, спички 1 уп.». Клал на прилавок помятую бумажку, отворачивался в ожидании, пока Ира товары выложит, денег давал без сдачи, сметал покупки в пакет и быстро-быстро выходил из магазина. Ни здравствуй, ни до свидания, ни взгляда на дочку.

Ире казалось, что она, и только она виновата в этой беде: она не может постараться и забеременеть, у нее что-то не так внутри, поломалось, не дает ей стать матерью.

Миша хмурился:

– Ты слишком себя накручиваешь. Все получится. Я в газете читал, что есть люди, которые по многу лет не могут забеременеть, а потом в пятьдесят рожают.

Ира взвинчивалась (вот тогда и начала впервые):

– Сказки! В пятьдесят? В пятьдесят?! Я не хочу ждать пятидесяти, Миш! В пятьдесят мне уже внуки нужны будут, а не дети, Миш! Что за бред?

– Я хотел поддержать.

– Не вышло.

Тогда он ее обнимал. Молча. Крепко. Ира успокаивалась, но ненадолго – до следующего дня, до новых пересудов по деревне.

* * *

В районной больнице голубые стены, но это не тот небесный, весенний, чистый цвет, а больничный – с примесью зеленого, грязного. На втором этаже протек потолок. Серое пятно расползлось, нависло угрожающе над кучей тряпок, посредине которых уборщица водрузила пластмассовый тазик. Сама уборщица с главврачом стояли возле тазика, задрав головы вверх, следили, как очередная жирная капля упадет вниз – плюх.

– М-да-а-а, – протянула уборщица.

– М-да, – ответил главврач.

Плюх. Плюх.

Ира осторожно обошла тазик, главврача с уборщицей, тряпки, мокрое, свернула в небольшой коридор, села на стул, достала талон № 8, сверила по нему – «кабинет 217».

Рядом с двести семнадцатым сидели две женщины – кудрявая, рыжая, круглая лет пятидесяти и ее ровесница в шапке, хотя в больнице было жарко. Ире спросить бы, за кем ее очередь и все ли в двести семнадцатый, но она стеснялась этого простого вопроса: «Кто последний?» Сказать: «Я после вас» или «Я перед вами» еще сложнее – голос пропадал, прятался, Иру не слышали, кричать не хотелось, она чувствовала себя глупо. Поэтому не стала спрашивать, кто последний: очередь на два человека, она пойдет третьей. Теперь нервно ждала, когда придет кто-то с номерком девять, задаст чертово: «Кто последний?» И Ире придется ответить: «Я». Конечно, сипло, еле слышно, девятый талончик переспросит: «Вы?» Ира кивнет. Девятый талончик не увидит и опять переспросит. Ире придется повысить голос, получится будто грубо, будто крикнула. Девятый талончик посмотрит на нее, скажет: «Зачем же так хамить?»

Пока Ира прокручивала это в голове, рыжая и Шапка повернулись к новенькой в больничном коридоре, уставились.

– Девушка, вы к гинекологу? – с претензией спросила рыжая.

Ира вздрогнула.

– Да, – сиплое.

– Какой у вас талончик?

– Восемь, – глухое.

– Что ж вы не спрашиваете, кто последний?

– Я…

Ира растерялась. Та, что в шапке, спасла ее:

– А у вас, случайно, не киста?

– Нет.

– Это, хорошо, что не киста. – Шапка смотрела не на Иру, не на рыжую, а куда-то то ли на дверь кабинета, то ли на стену выше ее. – Вот у меня была киста в двадцать лет, а я и не знала, что такое бывает, а оно как лопнуло, как болело, а я как орала!

– Н-нет, у меня не киста, – повторила Ира.

– Это хорошо, что не киста, – сказала Шапка двери и замолчала.

– А дети у вас есть? – вдруг спросила рыжая.

– Нет, – ответила Ира.

«Ни кисты, ни детей», – хотелось ей добавить, но сдержалась.

– Сейчас беременна?

– Нет.

– Ой, деточка, что ж вы не торопитесь? Возраст у вас самый подходящий. Муж-то есть?

Ира хотела опять сказать нет, но рыжая ответила за нее:

– А, колечко вижу, значит, замужем. Ну так и что ждете? Пора бы, пора уже. Дети – это же такое счастье!

И рыжая принялась рассказывать о своей дочке, сыне, еще одной дочке, как она их ждала, как рожала, но Ира не слушала. Она злилась на рыжую за ее бестактность – зачем же так лезть к чужим, незнакомым, вставлять никому не нужные пять, десять, двадцать копеек? У рыжей болтовни про детей и роды уже на целый рубль набежало. Ира раздражалась все больше и больше, если бы она была смелой, то встала бы, подошла к этой женщине и крикнула ей прямо в лицо: «Думаете, это мой выбор? Я сама решила не рожать? Думаете, оттого, что вы мне рассказываете о том, какое чудо ваши дети, я вдруг забеременею прям здесь, в этом коридоре? Скажу: “Ой, да, вы правы, я не подумала, сегодня же пойду рожать?”» Ире это не нравилось, не нравилось, не нравилось. Она разрывалась между тем, чтобы расплакаться, убежать или все же накричать на рыжую.

Тут из кабинета вышла пациентка, гинеколог крикнула:

– Следующий!

Следующей была рыжая. Она прервалась посредине истории про сына, который уже хочет детей, хотя ему всего семнадцать, прошла в кабинет, обернувшись в дверях на Иру:

– Вы подумайте. Лучше рожать.

– А у меня тоже нет детей, – сказала Шапка, когда дверь двести семнадцатого хлопнула.

Ира повернулась в сторону Шапки, но не нашлась что сказать. И не хотела.

Рыжая выскочила из кабинета гинеколога с какими-то бумажками и унеслась. Ира выдохнула: больше приставать к ней не будут.

Шапкина очередь.

Ирина очередь.

Руки задрожали. Ноги затряслись. Словно, когда Ира переступит порог кабинета, решится ее судьба, судьба ее будущего ребенка. Рука скользнула мимо ручки. «Соберись!» – сказала себе Ира, вцепилась в ручку, с силой опустила ее вниз, толкнула дверь.

– А-а-а, Смирнова? Проходите, проходите, Ирочка. Присаживайтесь.

Анна Петровна нравилась Ире: спокойная, внимательная, хоть и не церемонится с пациентками. На первом приеме отругала Иру, крепко так отругала за то, что не посещала гинеколога с момента поступления в училище. Из Заболотья не наездишься. С мелкими болячками к деревенскому фельдшеру обращаются – она толковая. А в больницу из Заболотья разве что к стоматологу таскаются, и то если зуб разноется, что хоть к двери его за нитку привязывай и дергай, пока не вытащишь с корнем. Анна Петровна же подняла тонкий палец: «Раз в полгода, дорогая моя! Раз в полгода! Женское здоровье – не шуточки!» Ира боялась, что добавит: «А вот приходила бы на осмотр раз в полгода, не было бы проблем с беременностью», но гинеколог тактично промолчала, осмотрела Иру в кресле, после выписала кучу направлений на всякие анализы и обследования, передала их Ире, сказав: «Проверим, что там у тебя случилось».

Ире пришлось несколько раз ездить в Белозерск, чтобы обследоваться.

– Что ж, – Анна Петровна разложила перед собой результаты Ириных анализов и обследований. – По УЗИ у тебя все в норме, яичники работают, остальное тоже в порядке. Мазок хороший. Так, так, так. Это тоже в норме. Анализы… анализы… так, тут все замечательно. Тут тоже. Ой, подожди, у нас же из области результат на гормоны должен прийти!

Гинеколог вышла из кабинета, вернулась минут через десять. Долгие десять минут превратились для Иры в час. Время тяжелое, тягучее – опять решается судьба ее ребенка: будет или нет, будет или нет. Будет. Нет. Вот бы Анна Петровна взяла результаты анализов, когда они будут хорошие, словно они менялись каждую секунду и буквы с цифрами прыгали по бумаге: попробуй поймай те, что тебе нужно.

– Вот! Вот они! Готовы!

Анна Петровна трясла бумажкой. Ира смотрела на нее не отрываясь. Гинеколог села за стол, положила перед собой результаты, поправила очки, разгладила ладонями бумажку. «Как же долго!» – думала Ира. Она замерла, приготовилась услышать: «У-у-у, вот где проблема, это теперь нам лечить и лечить, девочка моя». Но Анна Петровна вдруг улыбнулась, подняла голову:

– И тут все в порядке.

Ира напряглась:

– Что это значит?

– Что ты полностью здорова, девочка моя, и можешь иметь детей.

– Как это так?

Ира расстроилась, потому что не придумала, как быть, если окажется, что она в порядке. Она не готовила себя к этому. Куда проще узнать о болячке, что мешает забеременеть, и начать бороться с ней.

– Ну вот так, – сказала Анна Петровна. – Здоровая ты. Не вижу ничего, что помешало бы.

Гинеколог собрала результаты Ириных обследований в аккуратную стопку, достала клей ПВА и начала вклеивать бумажки в медкарту.

– А с мужем что? – полушепотом спросила Анна Петровна, не отрываясь от своего занятия.

– Что? – перешла на шепот и Ира.

– Ну, здоров он? Нормально все?

– Да вроде, – растерялась Ира.

– Да вроде или точно? Я бы задумалась. Детей завести не можете, но дело не в тебе, девочка моя. Не мне, конечно, лезть, но подумай. Подумай.

* * *

Ира смотрела на Мишу. Смотрела и смотрела, смотрела и смотрела, смотрела и смотрела. Разрывалась между разозлиться и отстать.

– Как ты съездила к врачу? – спрашивал ее муж.

– Хорошо.

– Что сказали?

– Что все хорошо.

– Это значит, мы можем иметь детей?

– Можем. Нет. Не знаю.

Ира не смогла сразу сказать ему, что гинеколог предположила, что проблема в нем, в Мише. И потом, она не уточнила у врача, а что конкретно с мужем может быть не так? Что проверять? Вот он ходит – высокий, здоровый, от таких и нужно рожать. Но скользкие подозрения расползались, слизью оседали внутри. «Дело не в тебе, дело не в тебе, дело не в тебе», – шептали они.

– Так тебе что-то назначили? Нужно еще на прием? Когда поедем? Хочешь, Витю найму, чтоб отвез? К фельдшеру нашему, может, сходить еще, она подскажет, где что по лекарствам достать?

– Не хватало к фельдшеру с этим тащиться! – возражала Ира. – Чтоб потом еще больше по деревне разносили про нас? Нечего ей в это дело нос совать.

Она злилась на Мишу и ничего не могла с этим поделать, хотя понимала, что он так заботится о ней. Ира не знала, что ей дальше делать. Развестись? В Заболотье не поймут. Здесь так не принято. Здесь разводятся только смелые или глупые. Ира рассердилась на себя: вот же ей дело до Заболотья, когда касается ее личного! Чуть что, сразу – в Заболотье не поймут. Словно это деревня, а не она определяет, как ей быть, с кем ей быть. Да и какой развод? Она любит Мишу. Она хочет быть с ним.

Иметь от него детей…

В голову проползло мелкое «гульнуть на стороне». Ира хохотнула, отмахнулась от него как от мошки.

– Ты чего? – спросил Миша, удивившись этому внезапному хохоту жены.

– Да так. Ерунда, – отмахнулась Ира и от него.

Сама же на мужа смотрит, не понимает, как такому изменять. Да и с кем? Никто в Заболотье да и в окрестных деревнях и поселках так не нравился ей, ни к кому так не тянуло, никого другого она не могла полюбить. Разве можно из женского эгоизма взять и забеременеть от другого?

Нет, Ира не просто хотела ребенка. Она хотела его именно от Миши.

Она выписала журнал «Здоровье», надеясь, что в нем однажды спросят нужное ей. Какая-нибудь несчастная женщина напишет в редакцию: «Я здорова, но не могу забеременеть. Помогите». Ей подробно ответит опытный врач, что делать, как лечиться. Это будет и для Иры ответ. Журналы приходили, но в них писали про другое, спрашивали про другое. Мигрени, геморрой, больные зубы – вот все, что хотели вылечить подписчики «Здоровья».

Можно поспрашивать односельчанок – наверняка у опытных многодетных были секреты, как быстро забеременеть, но страшно и стыдно. Страшно стыдно, особенно когда Ирину «пустоту» уже не первый год в Заболотье обсуждают. Давать новые поводы не хотелось. Поэтому Ира подслушивала: у магазинного прилавка и не такое обсуждали. Варя Васильева рассказала, что сына своего, Димку, в первую брачную ночь зачала, а всего-то полежала с задранными к потолку ногами. Ира стала делать так же, но она не знала, сколько Варя Васильева так лежала: пять минут, десять, час, всю ночь? Тут бы помог совет от матери.

Совет от матери…

От Миши Ира понемногу отдалялась, погруженная в свою проблему. Она сделала ее именно своей – не их. Не говорила, зачем ей вдруг журнал «Здоровье», почему ее ноги взлетают к потолку сразу после близости, отчего она отстраняется от него, избегает разговоров про будущих детей. А Ира боялась. Боялась сказать не то, задеть мужа своим: «Миш, проверь здоровье». Вдруг он уйдет, оставит ее? У нее никого, кроме Миши. Он ей нужен. И она не хочет его злить, ранить, обижать.

Миша видел изменения жены, но не мог с ними справиться. Что бы он ни предпринял, Ира ускользала от него, растворялась. Он понимал, что дело в злосчастной беременности, которая никак не может случиться, он очень хотел помочь жене. Помочь им обоим.