Доехав до метро, я поискал глазами деревянную будку с большой надписью «Телефон», пулей влетел туда и, бросив монетку, набрал на дисковом телефоне номер Михаила Кондратьевича. Всем привычные железобетонные кабины для таксофонов в Москве поставят позже — в 1960-м.

— Фалин у аппарата! Слушаю! — раздался в трубке отрывистый суровый голос.

Я опешил. Настин папа ли ли это? Он вроде никогда так не разговаривает!

— Михаил Кондратьевич! — волнуясь, начал я. — Это Эдик!

— Какой Эдик? Фамилия! — так же отрывисто пролаяла трубка.

— Аверин, Эдик, студент… — торопливо проговорил я.

— Эдик! — совсем другим, гораздо более теплым тоном сказал Настин папа. — А я, признаться, и не думал, что ты мне позвонишь…

— Михаил Кондратьевич! — волнуясь, перебил его я. Мне хотелось как можно скорее узнать то, что меня интересовало. — Я по поводу недавнего происшествия… с автобусом… Ну, который с Рязанского шоссе шел…

— В семь вечера, где кружки! — внезапно рявкнула трубка тем же суровым отрывистым голосом. И через мгновение оттуда полетели короткие гудки.

А я так и остался стоять с раскрытым ртом, держа трубку в руках.

Что происходит? Какие такие кружки? И почему, едва услышав о вчерашнем ЧП, Настин папа рявкнул какую-то чушь и бросил трубку?

А может, это вообще не мне было адресовано? Мало ли кто там у Настиного папы в кабинете находился. Может, он кому-то из подчиненных указание дал…

В замерзшее стекло будки постучали.

Очередь, наверное, уже собралась. Всем позвонить надо. Сотовые в этом мире появятся только лет через сорок-сорок пять.

Я повесил трубку на рычаг и вышел из будки. У нее шепталась парочка пацанов школьного возраста. Одному на вид было лет девять-десять, а другой, кажется, в этом году только-только надел школьную форму.

— Мы позвонить! — начал один из них.

— Звоните! — равнодушно пожал я плечами. — Я уже закончил.

Парочка обрадовалась.

— Короче, малой! — изо всех сил пытаясь казаться старше, начал шепотом учить мелкого первый пацаненок. — Слушай и запоминай! Набираешь номер. Тебе говорят: «Алло!». Ты спрашиваешь: «Алло, это квартира Зайцевых?». Тебе говорят: «Нет!». А ты такой: «А почему уши из трубки торчат?».

И пионер звонко засмеялся, раскрыв рот, в котором не хватало двух зубов на верхней челюсти. Да уж. Школьные шалости долгие десятилетия передавались из поколения в поколение.

Пацаненок, почтительно слушавший старшего товарища-пионера, кивнул, а потом осмелился задать уточняющий вопрос:

— А если скажут: «Да, это квартира Зайцевых?». Бывает же реально такая фамилия… У меня в садике в группе был Вася Зайцев…

Старший нахмурился.

— Да, закавыка получается. Ну… тогда что-нибудь другое спросишь. Например: «У вас холодильник есть?»

— И что?

— И то! Скажут: «Да, есть!». А ты такой: «Отлично! Тогда мы к вам сейчас пингвинов привезем!».

И ребятишки зашлись в звонком смехе.

— Слышь, пингвины! — обратился я к телефонным хулиганам. Они, кажется, забыли о том, что я все еще здесь. — Звонить будете?

Мальчишки, увидев меня, поняли, что я все слышал. Они покраснели, а потом бросились наутек. Оно и понятно: я для них был совсем взрослым дядькой, к тому же роста внушительного. Я, конечно, не такой высокий, как Мэл, но еще в старших классах вытянулся до ста восьмидесяти пяти сантиметров.

А в те годы практически любой взрослый имел негласное право «навалять» нашкодившей школоте. Вот мальчишки и испугались. Мало ли дядька уши надерет за телефонное хулиганство.

А зря. Я парнишек ругать вовсе не собирался. Розыгрыш с квартирой Зайцевых, да и с пингвинами тоже — вполне безобидная вещь. Пусть помаются ерундой. Детскими болезнями надо переболеть в детстве. Это ж не звонок с сообщением про бомбу в школе, которую устроил однажды мой кореш Илья. Вот тогда у нас был знатный шорох!

Кстати, о бомбе… Как она оказалась во вчерашнем автобусе? Откуда могли взяться террористы в СССР пятидесятых?

Час от часу не легче. И так вопросы появляются один за другим. И ни на один из них я пока не нашел ответа. А тут Михаил Кондратьевич со своими ребусами. Только и не хватало мне их сейчас разгадывать…

«В семь вечера, где кружки»… «Где кружки»…

Что за кружки?

Я в задумчивости остановился. Ребятишки, наблюдавшие за мной издалека, опасливо поглядывали, не решаясь подойти к телефонной будке. Дождутся, наверное, пока я уйду, и примутся за дело. Что ж, как говорится, чем бы дитя ни тешилось…

Я посмотрел на часы. В универ возвращаться смысла не было. Вторую и третью пары у нас вела Дамира Марковна. А больше в понедельник у нас пар не было.

Так что я решил на сегодня завязать с учебой и пойти прогуляться. Все равно придется огребать от Марковны — что за одну прогулянную пару, что за две. Так хоть погуляю немножко, соберусь с мыслями. Теперь я крайне редко видел светлое небо разве что в выходные. и утром, пока я ехал в институт, и вечером, когда возвращался, стояла темень. Вот и решил воспользоваться возможностью погулять днем.

Я вышел рядом с Арбатом. Стояла морозная, солнечная погода. В город пришла настоящая зима. Я шел не спеша по знакомой и в то же время совершенно чужой мне улице. Раньше, до того, как стать попаданцем, я ее такой видел только на фотографиях.

Сталина уже не было больше пяти лет. Однако москвичи до сих пор называли иногда Арбат «военно-грузинской дорогой». Поговаривали, что такое название с легкой руки советских граждан Арбат получил из-за того, что Иосиф Виссарионович любил ездить к себе на дачу.

Слышал, были там и «топтуны» — секретные работники НКВД. Они были расставлены всюду — чтобы следить за порядком, пока вождь едет из Кремля в свое Кунцево. Сталин ездил на дачу круглогодично. Уж не знаю, правда это или нет, но говорят, что «топтунами» этих ребят прозвали из-за того, что они, замерзнув на морозе, постоянно топали ногами, чтобы согреться.

Согреться и мне бы сейчас…

Я, зумер, родившийся в 2004-м, помнил Арбат совсем другим — с брусчаткой, скамеечками для отдыха и фонарями в ретро-стиле. Бабушка моя обмолвилась как-то, что в восьмидесятых по Москве ходила шутка: «Арбат офонарел». Шутка эта появилась как раз из-за того, что в то время на Арбате поставили фонари.

Но сейчас на Арбате брусчатки не было. Не было ни художников, ни многочисленных ларьков с самоварами, ушанками, матрешками, балалайками и прочей белибердой. Я шел по асфальту, вдыхая холодный морозный воздух.

Гулять бы сейчас и гулять… Погода какая расчудесная! Все, в как в стихе классика про мороз и солнце.

Однако мне было не до веселья. Впрочем, не только мне. У людей, торопливо идущих мне навстречу, был хмурый и озабоченный вид. Я слышал, как они переговаривались. Их было немного — все же рабочий день в разгаре. Но каждый, кого я встречал, говорил именно о вчерашнем…

— Ужас какой! — говорила своей спутнице низенькая полная женщина. — Я там мимо проходила, представляешь! Окна-то от взрыва вылетели! Народ и повылезал! Кругом снег красный! Скорые понаехали! Мужика какого-то на носилках забрали. Молодой еще на вид, а весь обожженный! А девчонку какую-то… девчонку тряпкой накрыли… Автобус вспыхнул весь! Почитай, пятнадцать жертв! Пятнадцать!

— Что деется-то! — всплескивала руками ее товарка. — Это все они, шпионы иностранные! Зуб даю!

— Какие шпионы Люда? — отмела тут же Денискину версию полная дама. — Водитель был выпивши с утра, наверное! Вот и не проверил автобус! Замкнуло там что-то, как пить дать! Вот мой Вовка, тоже, бывает, как напьется…

И она пустилась костерить неумеренного в возлияниях супруга.

Другие граждане тоже вовсю обсуждали происшествие.

— Миша, теперь в музыкалку только пешком! Понял? — строго наказывала какому-то маленькому пацаненку мама.

— Далеко ж туда топать, мам! — ныл мальчишка. — Еще и с баяном.

— Ничего не далеко! — безапелляционно возразила мама. — Тридцать минут туда пешком.

— А обратно? — ныл пацаненок.

— А обратно — полчаса! — отрезала мама тоном, не терпящим возражений. — Будешь ходить — и точка!

Я так и шагал по Арбату, подняв воротник пальто и зябко потирая руки в перчатках. И понятия не имел, где именно мне назначили встречу в семь часов вечера.

— Слышь, Петруха! — обратился к своему приятелю какой-то детина, идущий мне навстречу. — Пропустить бы сейчас кружечку, а? — и он выразительно щелкнул себя по горлу.

— Тебе бы все пропустить! — ворчливо осадил его товарищ. — Я, походу, и так уже сегодня обед и ужин пропускаю. Всю «стипуху» извел. А следующая — только через две недели.

— Ну раз уж с пар слиняли, может, пропустим? — не отставал первый. — И разговор веселей пойдет! Пошли, я угощаю!

— Ну раз так, то давай! — согласился экономный приятель. — Только кипятку туда попросим бахнуть, как обычно. Чай не июль месяц на дворе. А то так и горло заболеть может. Я вон прошлой зимой, помню…

Я остановился, как вкопанный. Студенты, переговариваясь, двинулись дальше, и я перестал слышать их разговор. Идущий сзади меня паренек от неожиданности налетел на меня и чуть не сшиб с ног.

— Извините! — буркнул он и, не поворачиваясь ко мне лицом, быстро почесал вперед.

А я… а я так и стоял, не понимая, почему мне раньше в голову не пришла эта догадка.

Вот я дуболом! Кружки! Ну точно!

В тот вечер мы с Мэлом пошли в «нашу» пивнушку. Там и встретили Михаила Кондратьевича — моего не состоявшегося тестя. Его тогда еще активно «обрабатывали» двое парней, на вид — моих ровесников. Зуб даю, эти ушлые ребятишки из пролетариата планировали как следует напоить не привычного к постоянным возлияниям Михаила Кондратьевича, а потом под шумок вытрясти его карманы и оставить дрыхнуть где-нибудь на лавочке. И пофиг, что пожилой мужчина может там замерзнуть…

Главное для гопников — поживиться. А поживиться у Михаила Кондратьевича было чем: пальто и шляпа недешевые, часики на руке тоже потянут на кругленькую сумму. Да и в кожаном «лопатнике» денежки имеются.

А где еще могут быть кружки, как не пивной?

Все ясно! Видать, вчерашнее происшествие хорошенько так всколыхнуло общественность, раз даже там, где работает мой несостоявшийся тесть, велено молчать. Не ровен час — и телефон его служебный прослушать могут. Уши везде есть, тем более — в таких конторах.

Вот Михаил Кондратьевич так завуалированно и назначил место встречи. В семь, в пивной, где мы с ним когда-то встретились!

Я поглядел на часы. Начало второго. До встречи в пивной, «где кружки», почти целый день. В желудке у меня предательски заурчало. Я пошарил в кармане. Одна мелочь, только на пирожок и хватит.

Затупил я малость. Надо было брякнуть Настиному папе прямо из холла института и договориться о встрече. Тогда бы и с пар линять не пришлось…

Есть хотелось неимоверно. А до встречи с Михаилом Кондратьевичем — еще фигова туча времени. Я бы сейчас большую тарелку жареной картошечки навернул! С огромным удовольствием!

Развлекаться у меня не было совершенно никакого желания. Ни в кино, ни на каток не тянуло. Не до этого сейчас. Я думал только об одном: лишь бы на месте той девчонки, которую «накрыли тряпкой», не оказалась Саша! А еще мне вдруг захотелось побольше разузнать, что же с нашим «Ворошиловым»…

Я вернулся в общагу, приготовил поесть себе и — заодно — ребятам, перекусил и засел за учебники. Мне нужно было срочно занять чем-то голову, чтобы до самого вечера не думать о случившемся.

А еще я дал себе зарок: если мне что будет казаться «такое», я больше не буду тянуть с предупреждениями!

* * *

— А фамилию ты ее помнишь? — спросил меня Михаил Кондратьевич, задумчиво глядя на фотографию. Мы стояли с ним в пивной, где я когда встретил его в компании странных собутыльников. Я все понял правильно: мне назначили встречу в семь вечера в этом самом месте.

Фотографию, на которой Саша была вместе с подружкой, я держал в руках. Не хотелось класть драгоценную вещь на стол с крошками и следами от пролитого до нас кем-то пива.

— Да я не то что не помню, — расстроенно сказал я. — Я ее и не знал никогда.

— Так! — деловито сказал Настин папа, открывая записную книжку. — Давай подытожим: что ты знаешь об этой девушке?

Я перечислил все, что знаю. Внутри у меня появилась совсем слабенькая надежда.

— Зовут Александра.

— А возраст?

Я замешкался.

— Лет восемнадцать. Или девятнадцать.

— Запишем: от шестнадцати до двадцати трех лет, на всякий случай, — кивнул, деловито записывая, Михаил Кондратьевич. — А роста она какого, барышня эта?

— Да она совсем мелкая, — я показал ниже плеча, ближе к локтю. — Вот так где-то она мне. На вид — вообще будто школьница.

Настин папа окинул меня внимательным взглядом, будто прикидывая, какого я роста.

— Запишем: от ста пятидесяти пяти до ста шестидесяти сантиметров. Телосложение — хрупкое. Учится где-то?

— В институт поступила, в педагогический, — я лихорадочно вспоминал все, что знал о Саше. — Не местная, в общежитии живет.

— Запишем на всякий случай: институт или техникум.

— Зачем?

— Так надо! — коротко ответил Настин папа. — Необходимо проверить все возможные варианты. Ты просто на вопросы мои отвечай. А где общежитие ее находится?

— На окраине, у метро «Сокол».

— Адрес помнишь? — продолжал меня деловито расспрашивать Михаил Кондратьевич. Его рука с дорогой заграничной ручкой быстро летала по листочку в блокноте, с космической скоростью записывая сведения.

— Нет! — понуро ответил я. — Я забыл… Все разок-то ее туда и проводил. Там такое произошло!

Настин папа внимательно посмотрел на меня.

— А давай-ка рассказывай, что там «такое произошло»!

Я подумал пару секунд и выложил своему собеседнику все: и об истории с мажором Филиппом, и про сон про дядьку в кинотеатре, и про найденную фотографию в автобусе.

Чуть поколебавшись, я рассказал Настиному папе и о своей вновь появившейся супер-способности. Я решил: будь, что будет! Если я способен кому-то помочь, то сделаю это, не сомневаясь! И так я слишком долго молчал и тупил.

Михаил Кондратьевич слушал, не перебивая. Он весь переменился. Даже будто повыше стал и постройнее. Сейчас это бы не затюканный несчастливой семейной жизнью мужичок, а суровый начальник.

— Не знал бы тебя, Эдик, — сказал он, оторвавшись от записей в блокноте, — подумал бы, что ты меня разыгрываешь. Но я же помню, как ты рассказывал про сон о той девушке в походе… Он оказался вовсе не сном. Так значит, ты думаешь, что этот хамоватый мужчина с чемоданом как-то причастен к взрыву?

— Я не просто думаю! — горячо воскликнул я. — Я в этом уверен.

— Уверенность к делу не пришьешь! — разумно возразил собеседник. — Мало ли что кому кажется… Одно только верно. Автобус взорвали в двенадцать ноль семь, а если ты не ошибаешься, говоря, что ехал на нем в начале первого, то вполне возможно, что и ты был на этом рейсе…

— Уверен, что именно на нем. А Вы откуда точное время знаете? — полюбопытствовал я.

Настин папа нахмурился. Мне даже показалось, что в уголке его глаз появились слезы. А потом, будто нехотя, он сказал:

— Однокурсник мой там ехал… не суть в общем.

Было видно, что ему неприятно об этом говорить. Я понял, что сказанул лишнее, и мигом заткнулся. А всего через мгновение Михаил Кондратьевич уже справился с собой. Да, видать, стержень крепкий у этого мужика имеется. Хоть и на вид он — тюфяк, плотно сидящий под каблуком у супруги.

Так значит, и его самого коснулась эта трагедия… Да уж… Несколько десятков людей сейчас обивают пороги больниц, пытаясь разузнать, что случилось с их близкими. Всех их сплотила одна общая беда.

— Погоди! — еще раз внимательно просмотрев свои записи, сказал Настин папа. — Так ты говоришь, что тебе фотографию этой Саши и ее подружки передал какой-то незнакомый пассажир. Так?

— Так! — кивнул я, отхлебывая пиво из кружки.

— А мужичок с чемоданом зашел позже! Так?

— Ну… так! — неохотно согласился я.

Медлительность Михаила Кондратьевича уже начала меня раздражать.

— Так значит, она уже вышла к тому времени! — воскликнул Настин папа.

— А вдруг нет? — мрачно возразил я. — Саша могла выронить ее и за день до трагедии. А потом снова проехать на том же автобусе, тем же маршрутом. Вряд ли там технички каждый день полы намывают.

— Ошибаешься! — возразил Михаил Кондратьевич. — Очень даже намывают. Стандарты чистоты во всем СССР неукоснительно соблюдаются. Но я узнаю все, что смогу. Лады?

— Лады! — повеселел я и спохватился: — Я вот что еще хотел узнать. Ворошилов…

Тут внезапно Михаил Кондратьевич наступил мне на ногу. Я от неожиданности ойкнул и едва успел заметить в замерзающем окне чей-то мелькнувший силуэт…