С чего вдруг такой резкий поворот?

Все же было нормально…

Я помнил как сейчас: промозглая погода, ветер… Мы с Толиком и Мэлом после смены на заводе опрометью бежим на трамвайную остановку. Пытаемся втиснуться в переполненный вагон. Надо бы купить билет. Да куда там? Мы с ребятами плотно прижаты друг другу, точно шпроты в банке. Рядом — другие такие же взмыленные работяги.

— Все, пока, парни! — машу я пацанам, выходя на своей остановке.

Мэл и Толик едут дальше. Им в — общагу. Ну а мне — на метро и дальше, в общежитие медицинского института, к своей девушке Насте.

Настя болеет ветрянкой. Болеет тяжело, как и многие во взрослом возрасте. Ей не повезло. Заразилась бы в садике года в три-четыре — переболела бы легко и сейчас уже ничего не помнила. А сейчас у нее температура, слабость и есть практически не хочется.

Я, бывший мажор, который и дома-то девчонок никогда не провожал, исправно мотался к Насте в общагу каждый день — развлекал разговорами и помогал, чем мог. Настя временно находилась одна в комнате. Ее подружку, Юлю, девушку Толика, отселили временно в другую комнату — чтобы не заразилась.

Вот Настина мама, Анастасия Андреевна, появляется на пороге — высокомерная, надменная, ухоженная женщина в шубе, которая стоит, наверное, годовую зарплату рабочего. Или десять. Я не разбирался. А тут я — с кастрюлей дымящегося бульона в руках, возвращаюсь с кухни.

Анастасия Андреевна смотрит на меня свысока и недоверчиво. Кто я для нее? Голытьба из провинции.

А потом вдруг лицо ее смягчается. И она становится обычной женщиной — доброй, заботливой, волнующейся за дочь. Женщиной, которая двадцать лет назад была простой девчонкой из села Нижние Мамыри, приехавшей покорять столицу. После короткого разговора с Настиной мамой все недоразумения мигом были улажены, и с тех пор я встречался с Настей совершенно открыто.

Правда, через какое-то время «родокам» все же удалось уломать Настю вернуться из общаги мединститута домой. Мэл вчера обмолвился об этом, когда мы с ним и Сашкой отмечали наше поступление. Ну а я, естественно, притворился, что и так давно об этом знаю. Если мой хмельной мозг ничего не перепутал, то мы с Настей продолжили встречаться, когда она, забрав вещички, снова появилась на пороге отчего дома. И все было хорошо.

А сейчас что случилось? С чего вдруг меня, то есть Эдика, отходили мокрой тряпкой?

— Не звони сюда больше, паршивец! — забыв про политес, прошипела несостоявшаяся теща и швырнула трубку на рычаг.

Я, ничего не понимая, так и стоял, держа в руках телефонную трубку, из которой доносились короткие гудки.

Нет, я этого просто так не оставлю!

Я уже хотел было набрать номер еще раз, но обернувшись, увидел целую очередь из троих ребят. Они красноречиво показывали мне на часы: «Закругляйся, мол, не один ты тут!».

Я молча передал трубку первому в очереди парню и побрел в цех. Обед заканчивался.

А вечером… вечером я решил во что бы то ни стало разгадать эту загадку.

* * *

— Парни, а пойдемте в кино? — предложил Мэл, когда смена на заводе окончилась. Мне с непривычки она после такого перерыва показалась очень и очень длинной. — На «Балладу о солдате»? Хорошее кино, говорят. Сашка с Катюшкой ходили… В общагу чего-то не хочется ехать, а погода для прогулок — так себе. Вон уже накрапывает. Что-то прохладно для августа…

— Сходите, сходите, — посоветовал нам окольцованный Толик. — Фильм отличный! Не пожалеете?

— А ты-то чего не идешь, Толик? — полюбопытствовал я. — Денег, что ли, нет? Так я тебе одолжу. Потом отдашь при случае.

— Да найдется копеечка. Не бедствую. Причем здесь это? — грустно сказал Толик. Он уже не походил на счастливого молодожена. — Юлька моя меня на какую-то бадягу тащит. «Неподдающиеся». Девчачья какая-то комедия… Актриса там есть, которая очень уж ей нравится. Надежда вроде зовут. А фамилию подзабыл…

— Ха! Все, брат, привыкай! — хлопнул его по плечу Дениска, который вышагивал с нами. — Теперь ты — уже не вольная птица, а окольцованная. А окольцованные птицы летают не там, где хотят, а там, где им разрешают…

— Иди ты, — невежливо отозвался окольцованный Толик. — Будут всякие желторотые меня жизни учить…

— Ну ладно, не злись, — примирительно сказал добродушный Дениска. — Это я ж так, к слову. Быть семейным — это здорово! Наверное… Ладно, парни, я домой, дворами… Пока!

— Ну что? — вопросительно посмотрел на меня Мэл. — Дениска домой, Толик — в кино на «Неподдающихся» с молодой женой. А мы с тобой — на «Балладу»? В «Ударник»? Мы парни холостые, свободные, никто нам не указ…

— Слушай, старик! — озадаченно сказал я. — Давай-ка мы с тобой на эту «Балладу» в другой раз сходим, лады? Не обижайся. Мне сегодня дельце одно надо провернуть. Крайне важное…

— Лады! — пожал худыми плечами Мэл. — Как знаешь. Надо — значит надо. Захочешь — потом сам расскажешь.

* * *

Адрес Фалиных я в точности не помнил. То ли сорок шестой дом, то ли сорок восьмой. А может, вообще пятьдесят девятый. Даже название улицы я малость подзабыл — столько событий случилось за короткое время. А потом все мигом испарилось, будто призрачный сон, и я, как ни в чем не бывало, очутился в «Москва-Сити».

Зато оказалось, что я, к счастью, не забыл нужную мне станцию метро. А улицу и дом, где когда-то жила Юля, я нашел по памяти — кривая вывела. В метро я глазел на все вокруг, будто на диковинку. Точно попал в музей истории транспорта СССР. Вроде все то же самое, а в то же время — и другое. Как я соскучился по этим вагончикам!

Московское метро потихонечку развивалось. Не такими сумасшедшими темпами, конечно, как сейчас, но все же. Вот и станцию «Ленинские горы» недавно открыли. Но, конечно, с теперешним метрополитеном, в котором больше двухсот пятидесяти станций, метро пятидесятых не сравнить…

В дверь я звонить благоразумно не стал. Учитывая, как со мной сегодня разговаривали по телефону, заявляться на порог не следовало. Даже дверь, скорее всего, не откроют. А если и откроют, то только чтобы отходить сковородкой. По неизвестной мне пока причине Настина мама, сменившая когда-то гнев на милость, сделала обратный разворот.

Я отошел чуть поодаль и пригляделся к окнам. Уже начало темнеть, и в квадратиках окон то и дело начал вспыхивать свет. Я вспомнил нужные мне окна — третье, четвертое, пятое и шестое слева, на втором этаже. Ни в одном из окон свет не горел. Вряд ли хозяева спать легли в такое время. Скорее всего, где-то ходят.

Михаил Кондратьевич, папа Насти, скорее всего, задерживается на работе. Я так и не понял, кем он работал, но знал, что работа у него — очень важная и ответственная. Да и связи кое-какие полезные имелись — он мог узнать все, что угодно, и получить все желаемое. Настя, наверное, еще в институте — изучает лечение какого-нибудь панариция. А мама — попросту где-то гуляет.

Под домом я торчал долго — часа два, не меньше. Сгущались тучи, и постоянно накрапывало. Чего доброго, скоро ливень начнется! Да и ветер вон какой! Я даже воротник куртки поднял и руки в карманы спрятал.

Старушка, сидевшая на лавке, уже начала искоса на меня поглядывать.

— За дерево сходи! — сказала она мне вдруг.

— Чего? — не понял я.

— За дерево сходи, говорю! — строгим тоном велела она мне. — Не вздумай в подъезд соваться. И так все углы загажены.

— Я не по этим делам, бабушка! — примирительно сказал я, не желая ввязываться в конфликт. — В цивилизованном обществе воспитан.

Однако старушка, не поверив мне, погрозила крючковатым пальцем.

— Знаю я вас! Все вы — цивилизованные. А чего тогда у нас в подъезде так воняет?

— Потому что кошек подъездных не моете, бабуль! — не сдержался я. — Вот и воняет!

— Ах ты охальник! — взвинтилась бабка. — Да я тебе сейчас!

Она замахнулась на меня клюкой, но я успел проворно отбежать в сторону. Бабушка поворчала еще немного и переключилась на воспитание дворового мальчишки, который «очень громко» стучал мячом. А я тем временем, махнув рукой, побежал к метро.

— Куда несешься? — осадил меня вдруг резкий голос. — Чуть с ног не сбил!

Я поднял глаза.

Передо мной почти в полном составе стояло семейство Фалиных: отец Насти, Михаил Кондратьевич, ее маменька, Анастасия Андреевна, и сама Настя. Только футболиста Юрика не хватало.

Настя была все так же мила и красива — такой я ее и помнил. Ну и с чего бы ей меняться? Полгода прошло, ну чуть больше. Не тридцать же лет.

Радостный, я уставился на нее. Все те же милые сердцу глаза, мягкие локоны… Стройная фигурка, одетая в легкий бежевый плащик. На руке — сумочка-ридикюль. Взять бы ее в охапку и затискать как следует! Но нельзя…

— Здравствуйте! — второй раз за день выдавил я из себя.

Настина мама сжала губы ниточкой и неестественно улыбнулась. Так люди с огромным ЧСВ улыбаются обычно тем, кто «ниже» их по рангу: вахтерам, официантам, водителям такси…

Ну с этой все понятно. А я, лопух, зря поверил в то, что люди меняются. Кто их поймет, этих женщин? Неясно, какая шлея ей под хвост попала, что она снова сквозь зубы со мной разговаривает. А батя-то чего?

Михаил Кондратьевич тем временем просто кивнул мне и отвернулся. Настя стояла, вперив глаза в свои лаковые туфли, на которых уже были капельки начинающегося дождя.

— Можно мне поговорить с Настей? — снова сказал я. Меня эта неопределенность начинала уже раздражать. Прокаженный я, что ли?

Настина мама презрительно дернула плечиком и наконец выдавила нечто членораздельное.

— У тебя тридцать секунд! — сказала она, глядя на дочь, словно на арестантку в тюрьме строгого режима, и отошла в сторону. Михаил Кондратьевич, по-прежнему глядя куда-то в сторону, поплелся за ней.

Я метнулся к Насте, но обнять ее не решился. Я словно чувствовал, как ее маменька буравит нас взглядом. Я просто наклонился, изо всех сил пытаясь заглянуть ей в глаза.

— Что случилось-то? — нерешительно спросил я. — У нас все в порядке.

Я и впрямь ничего не понимал. То ли лыжи не едут, то ли… Может, настоящий Эдик ее обидел, пока я там, у себя, в 2025 году короб с заказами за спиной таскал? Да нет, не похоже. Я, конечно, не был совершенно знаком с моим названным братом-близнецом, но почему-то был уверен, что он — отличный парень: добрый, надежный, свойский.

Настя наконец подняла на меня глаза.

— Мама у меня в комнате решила прибраться, — едва слышно прошептала она. — И нашла…эти…

— Чего «эти»? — вылупился я.

Сплошь загадка на загадке, и загадкой погоняет.

— Да скажи ты нормально наконец, Настя! — взмолился я. Краешком глаза я заметил, как пасущая дочку Анастасия Андреевна покосилась на нас.

— Да резинки она у меня дома нашла, — прошипела Настя, не решаясь подойти ближе. — Ну после того вечера остались, когда ты приходил… Родители тогда на даче были. Она мне такой разнос устроила… Сказала, что я… в общем, мне кажется, даже наш сантехник дядя Рома таких фраз не употребляют. У меня теперь режим — как на зоне. Утром подъем, вечером — построение… На все прогулки — только с ней.

Во дела! Час от часу не легче.

— А чего ж ты в общагу-то снова не съедешь? — изумился я. — Раз тебе дома устроили санаторий строгого режима.

— Не пустят меня больше в общагу, — опять едва слышно прошептала Настя. — Мама папу настропалила. Рассказала ему про находку интересную. А он, в свою очередь, к вахтерше наведался и предупредил ее, что ежели она мне там снова койко-место выделит, то выселят ее за сто первый километр в двадцать четыре часа с конфискацией…

— Анастасия! — резко окрикнула Настю маменька. — Нам пора. И скажи своему… этому… чтобы на километр больше к тебе не подходил.

Настя, еще раз в отчаянии посмотрев на меня, засеменила следом за родителями. А я, будто оплеванный, так и остался стоять, не замечая, что начался настоящий проливной дождь.

Мимо меня бежал народ к метро, раскрывая на ходу зонтики. Те, у кого не было зонтиков, обходились чем придется: накрывались журналами, куртками… А я… а я так и стоял.

— Чего встал-то малахольный? — потряс меня за плечо какой-то мужик. — Не пришла, что ль, твоя ненаглядная? Не придет уже. Видишь, ливень какой? Дуй к метро!

— Пришла, — вяло отозвался я. — И «подарок» принесла.

* * *

Сидя в вагоне метро, я помаленьку пришел в себя, успокоился и стал думать, что делать дальше.

Кажется, беззаботная пора закончилась. Только недавно я беззаботно попивал пивко с Дениской, Мэлом и Толиком, стоя за грязным столиком в советской пивной пятидесятых, и радовался поступлению в институт. Да даже не поступлению. Радиотехникой я никогда особо не интересовался. Просто радовался тому, как мне снова подфартило. Никакой работы, никакой необходимости оплачивать съемную хату. Живи, учись, ходи на пары, получай стипендию… В общем, из мажоров в курьеры, из курьеров — в студенты.

А сейчас я попал, как кур в ощип. И что мне делать, я совершенно не представлял.

Уж не знаю, что там было у Насти с Эдиком. Я даже думать об этом не хотел. Ясно одно — отдуваться придется мне.

«Да, Эдик…» — с грустью обратился я мысленно к своему названному близнецу. — «Как же не вовремя ты испарился…»

Есть, конечно, другой вариант — не отдуваться вовсе. А прийти рассказать все как есть, по честноку.

Мол, не видел я вашу Настю в глаза больше полугода. Даже телефон ее поначалу не вспомнил. Я вообще не понимаю, как я тут очутился — и в этот, и в прошлый раз. Ходил себе спокойно, работал курьером, заказы развозил — а потом — бац! — и снова в СССР, стою в коридоре института, у стенда со списком поступивших.

Не, такое не годится. Тут же заберут в больничку с мягкими стенами — в Кащенко. А там жизнь, пожалуй, еще больше не сахар.

Случись этот инцидент с резинками попозже, хотя бы в восьмидесятых — мне, наверное, повезло бы больше. Тогда люди вроде бы более просто смотрели на эти вещи. А в двухтысячных — так и вовсе не проблема. Но сейчас я в пятидесятых.

Еще и ста лет не прошло, как крепостное право отменили. Двадцатые годы с их «свободной любовью» давно миновали. Сейчас в государстве — другой курс. Снова семья, скрепы, хранить себя для мужа и все такое. Не живут до брака вместе. Даже в гостиницу не поселят парня с девушкой, если они друг другу не муж и жена.

Естественно, что Настина мама, найдя в тумбочке у дочери всем известное изделие Баковского Республиканского завода (по цене сорок три копейки за упаковку), подняла ор. Хотя чего поднимать-то? Настя — совершеннолетняя, с кем хочет, с тем и встречается. Я не какая-нибудь плесень — работаю, в институт вот поступил. Не я, точнее, а Эдик. Но такие уж нравы в этом обществе — сначала свадьба, а потом — все остальное.

А жениться настоящий Эдик, как и я, видать, не спешил…

Да, дела… голова кругом…

Чтобы хоть как-то отвлечься, я посмотрел на людей, сидящих напротив. Так, ничего особенного. Обычная картина. Уставшие люди возвращаются домой — кто с работы, кто с учебы. Вон какая-то дама в корзинке живого гуся держит. На рынок, наверное, специально за ним ездила. Гусь недовольно ерзает и вскрикивает.

Полный мужичок, тяжело обмахиваясь газетой, бережно, почти любовно держит второй рукой на коленях трехлитровую банку пива. Видать, приятный вечер ждет мужика после работы. Наверное, намылился в гости к приятелю. А тот уже и раков сварил…

А прямо напротив меня сидит девушка, на вид — ровесница моей Насти. Девчонка из простых, по всему видно: обычное платьице в горошек, подвязанное широким поясом, старенький портфель — наверное, еще со школы остался. Таскала в нем школьные тетради, а теперь конспекты носит.

Девушка увлеченно читала какую-то книгу. Внезапно к ней подсел, белозубо улыбаясь, какой-то парень. Я мельком глянул на него.

И тут со мной что-то случилось. Предчувствие — тяжелое, давящее, тревожное — вновь накатило. Совсем как тогда, когда я внезапно почувствовал, что Толику не надо идти в гости в общагу мединститута к своей подружке Юле. То предчувствие, которое всякий раз охватывало меня, когда мимо меня на заводе проходила Вика — информатор Жени Рыжего…

А еще оно всякий раз появлялось, когда я смотрел на фотографию девушки Мэла — Зины, которую он любовно поставил на тумбочку…

Что все это значит?

Стало быть, я не потерял свою супер-способность?