Я был удивлен, узнав, что в Бухаре имеется православное кладбище, пускай и совсем небольшое. Хоронили там в основном вольноотпущенников из славян, отказавшихся принять ислам. Но все же оно было, и Ломидзе придется лежать хоть и в чужой земле, но зато освященной православным священником. Последний тоже был в Бухаре, правда, ни миссии, ни часовни не держал и, как выяснилось, приехал сюда еще во времена эмира Насруллы, когда тот стремился заключить торговые договоры с Россией и дал согласие на освящение русского кладбища. Предыдущая миссия покинула Бухару, а вот отец Сергий остался, не пожелав уехать из безбожного города, где, оказалось, есть достаточно много православных. Да и прочие христиане не брезговали зайти к нему, и святой отец привечал всех, не делая между ними различий.

Он оказался удивительно молодым человеком с короткой, совсем не идущей ему бородой, делающей отца Сергия больше похожим на потешного сатира. И, что самое интересное, он это понимал и сам не прочь был пройтись по своей непрезентабельной внешности в разговоре.

– Я не был на богомерзких игрищах, – сказал он нам, – но ведаю, что сей человек совершил подвиг во имя Отечества, но не ради злата. Верно ли это?

– Верно, отче, – кивнул я ему. – Мы здесь защищаем честь Родины, а не пытаемся добыть себе пустой славы на арене.

– Да, – усмехнулся на это отец Сергий, – здесь славы не добудешь. Землицу я для вашего человека нынче же освящу. Когда его хоронить будут?

– Драгуны гроб уже сколотили, – сказал я, – так что только вас ждем.

– Дайте мне десять минут облачиться и идемте.

Отец Сергий был пунктуальным человеком. Он вышел из домика, в котором обитал, спустя ровно десять минут. И мы все вместе отправились на кладбище. Мы – это я, Корень и Дорчжи. Армас в это время лежал без памяти в нашем домике в караван-сарае. Ему не стало лучше от лекарств, выданных личными врачами эмира. Те долго осматривали руку Мишина и почти через час выдали совместное решение. Если состояние конечности не изменится в лучшую сторону в течение трех дней, то придется ее ампутировать. И это был приговор для Армаса как для игрока – переучиваться на рукопашника уже поздно, а на протез, достаточно искусно сделанный, чтобы мой боец и дальше мог управляться с такой сложной машинерией, как электромагнитный карабин или дискомет, у меня просто не хватит денег. Эта мысль мучила меня тогда, наверное, не меньше, чем гибель Ломидзе. Терять сразу двух бойцов в команде – и это при условии, что еще Дорчжи покинет нас, – равносильно ее гибели. Да и просто по-человечески нельзя было оставлять Армаса инвалидом, несмотря на то что уж он-то как раз себе старость обеспечил. В этом я был уверен после нашего с ним короткого разговора в гостинице. Вот только старость эта будет одинокой. Кто ж пойдет за однорукого инвалида? Вряд ли Армас скопил достаточно денег, чтобы стать завидным женихом даже при таком раскладе.

Мы шагали по притихшей после вчерашних громких игр Бухаре. Улицы ее в столь поздний час были почти пусты, лишь шагали по ним хмурые патрули городской стражи. Те, кому не повезло оказаться на службе после вчерашних безумных часов, когда на этих самых улицах было не протолкнуться от веселящегося народу, который приказано было не трогать и вмешиваться, только если совсем уж забудется.

Кладбище располагалось за городской стеной, но не очень далеко от нее. Все путешествие заняло не больше получаса. Там нас уже ждала едва ли не вся наша миссия. Наверное, в караван-сарае остались лишь несколько караульных. Даже простые драгуны, плечом к плечу с которыми мы переносили все тяготы длительного путешествия в Бухару, пришли проститься с Ломидзе. Однако не уверен, что многие из них знали его по имени или хотя бы по прозвищу – Князь.

Я не удивился, увидев в некотором отдалении группу людей в скромной, но добротной одежде, окруженную небольшой свитой, в которой, без сомнений, было достаточно воинов, скрывающих под длинными полами халатов сабли и кривые кинжалы.

– Пришли поглядеть на тебя, – кивнул я в их сторону, обращаясь к Дорчжи.

– Туменбаатар хотел, чтобы я покинул Бухару сразу после игр, – ответил он, – но я задержусь, пока не будет предан земле Вахтанг и не решится судьба Армаса.

– Спасибо, – положил я ему на плечо руку.

Мы выстроились вокруг могилы, сняв головные уборы, отец Сергий долго читал отходную молитву, а после перекрестил вырытую драгунами еще с утра яму. И это стало знаком для двух дюжих солдат – они медленно опустили в нее сколоченный накануне гроб. Мы прошли мимо, кидая на его крышку горсти земли. Я вспоминал свое первое знакомство с Вахтангом. Лихой стрелок выступал против нас на арене в небольшом немецком городе. Я тогда еще только начинал, и у меня из всей команды был лишь верный Корень. Мы не могли и подумать о том, чтобы участвовать в играх, ведь для этого нужен полный состав – пять человек. Князь лихо сражался с нами обоими, обстреливая из своих арбалетов тупыми стрелами – драться насмерть никто не желал. А после схватки, когда гонорар был честно разделен, я предложил Ломидзе присоединиться к моей команде. И он, недолго думая, согласился. И вот теперь лежит в чужой, хоть и освященной православным священником, земле. И хоронить его пришлось в закрытом гробу из-за чудовищных ран, нанесенных топорами хтоника.

– Солдаты, на караул! – скомандовал Обличинский драгунам, и те тут же выпрямились.

Я только сейчас заметил, что, отходя от могилы, они выстроились в две шеренги.

– Тройной виват погибшему за Отечество Вахтангу Ломидзе!

И строй драгун хором грянул:

– Виват! Виват! ВИВАТ!

Последний «виват» был столь оглушительным, что у меня чуть уши не заложило, и я не сразу понял, что присоединился к выкрику, как стоящие рядом со мной Корень с Дорчжи.

– Поверьте, я искренне соболезную вам, граф, – произнес Игнатьев, пока мы наблюдали за тем, как драгуны споро закидывают землей свежую могилу, – но в Бухаре осталось еще очень много дел.

– Они подождут, граф, – отрезал я, – пока не разберусь с проблемами моей команды.

– Вы ставите собственные интересы выше интересов Отечества, – губы Игнатьева и без того тонкие вытянулись в одну линию, не толще нити.

– Гляньте туда, – кивнул я в сторону могилы, над которой вырос уже небольшой холмик земли, – и вы еще говорите, что я ставлю свои интересы выше интересов Отечества? А за что тогда, позвольте спросить, погиб Вахтанг Ломидзе не далее как вчера днем?

– Я уже принес вам свои соболезнования…

– Да плевать я на них хотел, граф, – сквозь зубы выдавил я, стараясь не крикнуть это. – Я уже достаточно отдал Отечеству, чтобы один день посвятить своей команде и решению ее проблем.

– Это весьма опасные рассуждения, – одарил меня ледяным взглядом Игнатьев, – такие до добра не доводят, несмотря ни на какие заслуги.

– Вот только давайте обойдемся без угроз, граф, – тяжко вздохнул я, на душе стало как-то совсем пусто. – Меня они давно уже не страшат. Я слишком часто имею дело со смертельным риском.

Как раз в этот момент драгуны опустили лопаты, а после закинули их на плечи, и все потянулись прочь с кладбища. Находиться в этом мрачном месте сверх необходимого ни у кого особого желания не было.

По дороге Корень с Дорчжи как-то незаметно, но весьма настойчиво оттеснили от меня Игнатьева. Тот вроде бы хотел продолжить наш не слишком задавшийся с самого начала диалог, однако мои товарищи по команде сделать этого ему не дали, и я был им за это весьма благодарен. Ведь на кладбище я еще как-то сдерживал себя, но, когда Игнатьев принялся почти открыто угрожать мне, владеть собой было уже очень тяжело. И каковы будут последствия моей несдержанности даже в словах, я и думать не хотел. Ведь это здесь мне все сходит с рук, но рассудком я отлично понимал – за каждое неосторожное слово, а уж тем более дело придется держать ответ в Москове, в доме на Николо-Песковской улице, в кабинете с плотно зашторенными окнами.

Я с облегчением вздохнул, когда граф не отправился вслед за нами в караван-сарай, а сел в паланкин и на плечах дюжих рабов убрался обратно в эмирский дворец. Однако в караван-сарае нас уже ждали люди, разговор с которыми грозил стать более тяжелым, нежели выяснение отношений с Игнатьевым.

Четверо в скромном, но добротном одеянии замерли на пороге нашего дома, среди них я без труда узнал Туменбаатара. Даже не удивился, как они проникли на территорию караван-сарая, минуя драгунские караулы. Если в их распоряжении имеется достаточный штат агентов среди обслуживающих нас слуг и рабов, то это не составит особого труда.

Как только мы подошли к дому, все четверо как по команде повалились ниц, распластавшись в пыли перед ногами Дорчжи.

– Встаньте, верные, – бросил им мой рукопашник, – и скажите, с чем пришли вы ко мне?

В голосе его уже начали звучать повелительные ноты.

– Ты велел нам найти врача, который может спасти руку твоему товарищу, о внук Тенгри, – обратился к нему Туменбаатар – из уважения к нам заговорил он на русском, – в Бухаре есть лишь один такой человек.

– Кто он? – тут же шагнул вперед я, едва удерживаясь от того, чтобы не схватить носителя подковы за грудки. Слишком взвинчен был, я просто не мог дальше выносить все эти восточные церемонии.

– Его называют сыном самого Ибн Сины, – ответил остающийся совершенно спокойным Туменбаатар, – я не знаю его настоящего имени, ведь под этим он известен всей Бухаре. Он на две головы превосходит всех лекарей самого эмира, как бы те ни кичились своими знаниями. Ведь такое прозвище, как носит он, весьма сложно заслужить.

– Тогда веди его к нам или нас к нему – неважно, – взмахнул рукой я, – только поскорее.

– Я вижу, что разум твой, наставник внука Тенгри, застит беспокойство за судьбу воина из твоей команды, – вздохнул Туменбаатар, – и потому я выполню твою просьбу. Рабы сейчас же отнесут твоего воина к сыну Авиценны на носилках. Но дорогой мы спокойно все обсудим с тобою и внуком Тенгри, когда он отправится с нами.

– Благодарю тебя, Туменбаатар, – я сумел-таки выжать из себя слова, хотя в этот момент больше всего хотелось, чтобы рабы или слуги носителя подковы как можно скорее несли Армаса к этому чудо-врачу. – По пути мы обязательно обсудим все. Обещаю, что не стану давить на моего бойца, и решение будет только его, и ничье больше.

Туменбаатар вместо ответа низко поклонился мне, и его примеру последовали остальные носители подковы, хотя не уверен, что кто-то из них понял, о чем именно мы говорили.

Не прошло и десяти минут, как снова шагали по улицам Бухары, но на сей раз куда более длинной процессией, в центре которой находились рабы, несущие носилки с Армасом. Мишину предварительно вкололи хорошую дозу морфия, и он отключился на несколько часов, как заверил меня врач русской миссии. К слову, он также расписался в своей беспомощности помочь моему стрелку чем-либо, кроме обезболивающего.

– Ему могут помочь в хорошей клинике в Питере или Москове, а еще лучше – где-нибудь в Двуединой монархии, уж там в этом деле руку доктора набили. Ну а я кто? Всего-то чуть больше, чем простой костоправ, умею латать бойцов после сражения и делать так, чтобы они дотянули до госпиталя. Большего от меня никто не ждет.

Однако от неприятных воспоминаний меня отвлек Туменбаатар, который жаждал как можно скорее расставить все точки над «и».

– Ты обещал не чинить препятствий, если внук Тенгри решит покинуть твою команду и отправиться с нами, – произнес он.

– И я не изменил своему слову, Туменбаатар, – ответил я. – Выбор был за Дорчжи, и он сделал его.

– Я уйду, – вмешался в только начавшийся разговор Дорчжи, – но лишь после того, как узнаю, что с моим товарищем по команде все в порядке.

– Но ведь и искусство врача, прозванного сыном Ибн Сины, несовершенно, – заметил Туменбаатар, – и он может вслед за докторами эмира сказать, что твой боевой товарищ лишится руки, чтобы можно было спасти его жизнь.

– Я отправлюсь с тобой и носящими подковы и всеми верными, если ты хочешь это услышать, Туменбаатар, – ледяным тоном произнес Дорчжи, – как только узнаю, какая судьба ждет моего товарища по команде. Теперь тебе понятны мои слова или мне растолковать их, будто передо мной не взрослый человек, а слабоумный ребенок?

Туменбаатар дернулся от таких слов, будто получил увесистую оплеуху, однако стерпел это почти прямое оскорбление. И дальше промолчал всю дорогу до самого дома врача – меня, как и Дорчжи, это вполне устраивало.

Проживал врач, носящий столь громкое прозвище, не в самом фешенебельном районе Бухары, скорее всего, из-за того, что он не был беем или представителем местной аристократии или чиновничества, а потому просто не имел права жить среди знати, поблизости от эмирского дворца. Однако дом у него был вполне крепкий, добротный, стены его украшала затейливая роспись, состоящая из цветочных узоров, сплетающихся в цитаты из Корана. Никаких вывесок над дверью не имелось – по всей видимости, кто приходил к врачу, точно знал, куда надо идти.

Я постучал кулаком в дверь – раз, другой, третий. Подождал какое-то время и хотел было уже пнуть ее, чтобы внутри уж точно услышали, но она отворилась раньше. Мне оставалось лишь порадоваться, что я не успел занести ногу для пинка, иначе выглядел бы просто смешно. На пороге стоял не старый еще человек в длиннополом халате и тюрбане, смуглое лицо его украшала недлинная борода.

– Салам, – произнес он и добавил еще несколько слов на местном языке, которых я, конечно же, не понял.

Тут к нам подошел Туменбаатар и заговорил с врачом. Один раз он обернулся к носилкам, которые рабы не спешили опускать на пыльную землю, и указал на лежащего на них Армаса.

– Для меня будет честью принимать у себя столь прославленных воинов, – произнес врач на русском, в словах его был заметный акцент, однако говорил он даже правильней, чем Туменбаатар. – Пускай твои люди несут раненого в операционную, они знают, где это, а мне надо подготовиться.

– Я могу присутствовать при операции? – спросил я, в тот момент приняв как должное, что врач говорит по-русски.

– Я бы даже настоял на этом, – улыбнулся тот, – мне нужен слушатель, и слушатель благодарный, который станет внимать всему, что я буду говорить во время операции. Это мой способ успокоить нервы.

– А что делать остальным? – спросил я.

– Кто хочет, пускай подождет на первом этаже, – отступил в сторону, давая пройти в дом, врач.

– Я должен снова поговорить с внуком Тенгри, – решил настоять на своем Туменбаатар.

– Я этому не препятствую, – отмахнулся я.

Сейчас меня куда больше волновала судьба Армаса. Наверное, с Дорчжи я попрощался в душе уже в тот момент, когда он сказал о своем желании покинуть команду.

– Но прежде можно я скажу пару слов тебе, командир? – спросил Дорчжи. – На прощание.

– Сколько угодно, – усмехнулся я.

Пропустив вперед носилки с лежащим на них Армасом, мы вошли-таки в дом врача. Сам эскулап отправился в одну из комнат, где менял повседневную одежду на ту, в которой привык оперировать. Удивительно для здешних мест, однако хозяин этого дома, похоже, в самом деле необыкновенен. Тогда я еще не знал насколько.

Большую часть первого этажа занимало нечто вроде гостиной, оформленной в здешних традициях.

Ковер с толстым ворсом на полу и мягкие диваны вдоль стен. Внутрь вошли лишь четверо носящих подкову, мы с Корнем и Дорчжи. Многочисленная челядь и охрана остались ждать снаружи, а вскоре к ним присоединились и рабы, вышедшие из дома с пустыми носилками.

– Командир, теперь я должен уйти, – сказал мне Дорчжи. – Все, зависящее от меня, я сделал.

– Не надо искать себе оправданий, Дорчжи, – усмехнулся я. – Ты сделал все, что мог, и даже больше. Я понимаю, что ты должен уйти, и не держу. В конце концов, я не рабовладелец и никто из бойцов мне не принадлежит. Оставь себе стальную руку, думаю, она еще пригодится.

– А что ты скажешь учителю? – Он запнулся на секунду и тут же уточнил: – Зангиеву.

– Правду, – пожал плечами я, – что ты выбрал свой путь в жизни.

– Хорошо, – кивнул Дорчжи. – Не хотелось бы, чтобы он посчитал меня предателем.

– Игрокам свойственно переходить из одной команды в другую, а после даже сражаться против былых товарищей, – пожал плечами я, – так что слово «предательство» для многих из нас вовсе пустой звук.

Дорчжи помолчал несколько секунд, собираясь с силами для последнего прощания. Тогда я решил взять инициативу в свои руки и протянул ему ладонь.

– Прощай, Дорчжи, – сказал я, – ты был мне верным товарищем и другом. Быть может, нас еще сведет судьба, и я буду этому рад.

– Прощай, командир, – ответил парень, крепко сжимая мою ладонь. – Я тоже буду рад нашей встрече, если ей суждено состояться.

Корень же неожиданно для меня и, скорее всего, для Дорчжи крепко обнял его на прощание.

– Что ж мы будем теперь руки друг другу жать, будто господа какие, – сказал он, стискивая Дорчжи в крепких объятиях. – Бывай, парень, авось и правда доведется свидеться когда еще.

– Я благодарю тебя, наставник внука Тенгри, – поклонился мне Туменбаатар, а вслед за ним и остальные носящие подкову, вместе с Дорчжи они стали выходить из дома врача.

Я провожал их спины взглядом до тех пор, пока за ними не закрылась дверь.

– Распрощались? – спросил у меня врач, вышедший из комнаты. Он успел сменить халат на больничный и даже шелковые перчатки натянул. – Тогда идемте за мной. Ваш друг тоже может, в операционной места хватит.

– Ну уж нет, – покачал головой Корень. – Я тут подожду, на диване. Мне, конечно, людей резать не впервой, но, когда это при мне происходит, всякий раз не по себе становится.

– Не думал, что казаку может стать не по себе от вида чужой крови, – усмехнулся врач, однако Корень на эту явную подначку никак не отреагировал, лишь плечами пожал.

Вслед за врачом я прошел в операционную. Она оказалась просто удивительным местом, куда больше подходящим хорошей клинике в любой из европейских столиц, нежели дому врача в Бухаре. И оборудование тут стояло, вряд ли сильно уступающее тому, что имелось в лаборатории доктора Моро.

– Удивлены, наверное, не меньше, чем тому, что я свободно говорю по-русски, – усмехнулся врач. – Могу разом ответить на оба ваших вопроса, которые вы еще не задали. Я получил образование в Сорбонне и вернулся сюда, чтобы продолжить практику отца, который меня туда и отправил. Там же я выучил и основные европейские языки.

– Не многие причисляют к ним русский, – зачем-то сказал я.

– В Сорбонне тоже удивились этому моему желанию, – усмехнулся врач, – но меня там вообще считали изрядным чудаком и чем-то вроде диковинки. Восточного человека в этом старинном университете редко можно встретить.

– Но с таким образованием и оборудованием вы вполне могли быть личным врачом самого эмира, – удивился я.

– Одним из врачей, – поправил меня доктор. – Здесь не принято доверять свою жизнь и здоровье одному человеку, ведь его могут купить враги и он начнет сознательно травить правителя – такое уже не раз случалось. Да и оборудование во дворце имеется, вот только им никто не стремится пользоваться, разве что самым простым, да и то не сильно ему доверяя.

– А быть одним из – это не для вас, – кивнул я с понимающей усмешкой.

– Совершенно верно, – кивнул он. – А теперь дайте мне заняться вашим человеком.

– Что нужно от меня?

– Просто стоять рядом и слушать.

Слово «молча» врач опустил, чтобы ненароком не оскорбить меня, однако оно само подразумевалось.

– Серьезный случай, – произнес он, – весьма серьезный. Пожалуй, в моей практике столь сложного еще не было. Пациента накачали морфием, чтобы он не пришел в себя во время поездки ко мне. Быть может, и нехудшее решение, но я такого одобрить не могу, – он поднял руку, чтобы провести ладонью по бороде, однако вовремя остановился. – Во-первых, человеческий организм может вынести лишь определенную, не слишком большую, дозу этого препарата, а во-вторых, ваш человек вполне может прийти в себя во время операции, чего, по понятным причинам, лучше избежать. Но придется рискнуть, так как я не знаю, сколько уже морфия ввели ему, а потому следующий укол лучше сделать лишь в критической ситуации.

Он обошел стол, на котором лежал Мишин, и склонился над его рукой, основательно распухшей в месте страшного перелома. Никто из осматривавших его не решился ничего сделать с ней.

– Придется вскрывать и собирать кости по кусочкам, – резюмировал врач, – работа долгая и муторная, – он тяжко вздохнул. – А там, где невозможно собрать кости, буду использовать стальные заменители, – врач выпрямился и отошел от стола. – Работы тут на несколько часов, да еще и мою болтовню придется терпеть. Так что присаживайтесь вон на тот стул, я его специально для слушателей здесь держу. Это мне надо все время на ногах пребывать, а вам вовсе не обязательно. Да и увидите поменьше, что тоже неплохо бывает в определенной ситуации. Быть может, вы и привыкли кромсать людей, но порой от моей работы даже таким бывалым рубакам, как вы, становится не по себе. Вон товарищ ваш даже идти сюда отказался, и весьма правильно поступил. Если в своих силах духовных не уверен, то всяко лучше в операционную не соваться.

Врач отошел от стола и направился к умывальнику, стоящему в углу операционной. Там он снял перчатки, небрежно кинув их в корзину, и принялся мыть руки. Из стены, как оказалось, торчал самый настоящий медный кран, и, судя по пару, поднимающемуся над медной же раковиной, из него лилась не только холодная вода.

– У меня тут водопровод проведен прямо из дворца, – не оборачиваясь, заметил врач. – Будьте добры, помогите мне надеть перчатки для операции и закройте кран. Только предварительно руки вымойте как следует. Думаю, вам не надо объяснять значение слова «инфекция».

Я выполнил его инструкции, а после, надев такие же тонкие шелковые перчатки, помог принести поддон с жуткого вида инструментарием хирурга и поставил его на стол рядом с операционным.

– Вот здесь у меня металлические заменители осколков кости, – врач откинул в сторону кусок сложенной в несколько раз марли, открыв моему взору разложенные в непонятном порядке кусочки металла. – Но их я буду использовать лишь в самом крайнем случае.

Он помолчал секунду, а после, глубоко вздохнув, произнес:

– Начинаем.

Взял с поддона скальпель и сделал первый глубокий разрез.

Я всегда поражался работе хирургов. Все-таки в бою, когда думаешь лишь о собственной жизни, убивать и калечить людей проще некуда. Руби себе, помня – либо ты, либо тебя. Иного выбора нет. Не остается для него ни времени, ни места. А так, как сейчас врач, с хирургической точностью делать надрезы, глядя, как течет кровь и расходятся волокна мышц, а после обнажаются кости, – это уже совсем другое дело. Тут нужно истинное хладнокровие, быть может, именно поэтому так мало людей выбирает себе стезю врача, а уж хирурга – так и еще меньше.

Врач, имени которого я так и не спросил с самого начала нашей встречи, зная его под прозвищем сына Ибн Сины, работал уверенно и размеренно. В какой-то момент, несмотря на его почти не смолкающую болтовню, мне показалось, что передо мной не человек вовсе, а некий хитрый автомат, который разговаривает лишь для того, чтобы скрыть свою искусственную природу. Слишком уж выверенными были движения врача, даже после нескольких часов непрерывной, весьма кропотливой работы. Он резал, растягивал края разрезов, ставил какие-то хитрые зажимы и расширители, давал стечь накопившейся крови из разорванных сосудов – та бежала по каналам в операционном столе. И вскоре добрался-таки до раздробленных костей – вот когда, по его словам, началась настоящая тяжелая работа.

Я не видел разницы, однако полностью доверял его словам. Врач пинцетом вынимал из разрезов осколки костей, складывая их до поры на поднос, рядом с металлическими кусочками. Когда же эта часть работы была окончена, он начал в прямом смысле собирать сустав Армаса.

– Это почти как мозаику собирать, – делился он со мной, – только с одним важным исключением – все части ее одинакового цвета, подбирать приходится только по размеру и форме.

Вот этим-то он и занялся. Со своего места я не видел, как именно он это делает, но у меня и не было особого желания подходить поближе, чтобы стать свидетелем подробностей. Хватило и без них. Врач брал один за другим кусочки кости, погружал их в открытую рану и либо возвращал на поддон, либо оставлял в ней. Иногда составлял целые панно, соединяя осколки, прежде чем поставить их на место, крошечными стальными хомутиками. Да уж, тут и ювелиру делать нечего – такая работа ни с какой не сравнится.

Не знаю, сколько прошло времени. Окон в операционной не было, она освещалась несколькими мощными электрическими лампами. Я молча наблюдал за работой хирурга, не смея ни единым словом нарушить его концентрацию внимания. Наверное, сам он и не заметил, как замолчал, продолжая оперировать в почти полной тишине.

И потому настойчивый стук в дверь показался едва ли не кощунством. Я тут же вскочил на ноги, машинально нашарив под одеждой рукоять ножа. Громкий звук почти всегда предвещал опасность. Конечно, секача при мне не было – зачем его таскать к врачу. Сейчас я об этом пожалел.

Врач же и не дернулся, продолжая работать.

– Узнайте, что там такое, – бросил он, не оборачиваясь.

Я открыл дверь – на пороге операционной стоял Корень.

– Что стряслось? – спросил у него я.

– Тут этот, из Ордена, в дверь стучит, – ответил он. – Его волки гонят.

Не дослушав, я буквально вытолкнул Корня из операционной и вышел сам. Разбираться времени не было. Вместе мы проскочили через гостиную, я на ходу сдернул с рук шелковые перчатки, без зазрения совести швырнув их под ноги. По ходу отметил, что солнце уже начало клониться к горизонту – выходит, врач оперировал Армаса уже почти восемь часов.

Распахнув дверь, я увидел на пороге маркиза Лафайета – выглядел он ничуть не лучше, чем после нашего рейда в Уайтчепеле. Мундир порван во многих местах и покрыт темными пятнами крови, лицо осунулось, скулы сильно заострились, плечи заметно ссутулились, будто под тяжестью невидимого груза. В руках он держал знакомый еще по Лондиниуму тяжелый арбалет со стальными дугами, украшенный цитатами из Писания, и, судя по тому, как дрожали его руки, натягивать тетиву маркизу приходилось не раз и не два.

А на улице, между домов и в тени, появившейся уже в узких переулках, мелькали зловещие сутулые фигуры в серых халатах. Они почти припадали к земле при движении, что делало их больше похожими на животных, чем на людей. Да и были это самые настоящие звери в человеческом обличье. Те, кого звали волками. Волками, живущими среди людей.

Маркиз Лафайет вскинул оружие, целясь в приближающихся врагов, но я остановил его, положив руку на плечо.

– Положитесь на моего человека, – спокойно сказал я. – Он в состоянии справиться с этими тварями.

Я обернулся к Корню, но, прежде чем успел и рот открыть, тот процедил прямо мне в лицо:

– Ради этого я и пальцем не шевельну. Они нашего брата изводили сколько лет – обвиняли черт знает в чем, а я теперь ради него на целую волчью стаю идти должен? Уволь, командир, не чихну, даже когда его рвать на куски будут.

– Неволить не стану, – пожал плечами я. – Хочешь, сам вытолкай Лафайета за дверь, на поживу волкам. Но я думаю, мы многое сможем узнать у него, и, умри он сегодня, завтра придется туго уже нам. Сам же видел, какая игра тут идет против нас. Визиря и того не пожалели, хотя он для британцев был, думаю, весьма ценным человеком при дворе эмира.

С самого утра голова Сохрэба торчала на колу над стеной эмирского дворца – она была самой свежей из тех, что украшали колья. Музаффар не простил визирю нарушения порядка игр в свою честь, за которые тот отвечал. И поплатился в прямом смысле головой.

– Волки сюда не сунутся, – заявил Корень, – видимо, тоже уважают врача, иначе давно бы уже были здесь. Меня они еще точно не почуяли, а то вели бы себя по-другому.

– Они подняли Лафайета, как зверя, – покачал головой я, – и, раз не убрались совсем, значит, только ждут чего-то, чтобы напасть. А может, просто храбрости набираются.

– Тогда это уже не волки, а трусливые псы, – скривился, оскалив зубы, Корень, – и они точно не полезут в дом, как только почуют мой дух.

Неожиданно для меня он шагнул вперед, толкнув плечом Лафайета, будто не заметил его. На ходу Корень скинул пиджак, небрежно швырнув его за спину, и, едва не попав в лицо маркизу, двинулся навстречу серым фигурам, медленно закатывая рукава рубашки.

– Что он делает? – поразился Лафайет, не заметивший намеренной грубости моего бойца.

– Справляется с вашими неприятностями, маркиз, – усмехнулся я, хотя и не совсем понимал мотивы, побудившие Корня к внезапному действию.

Запорожец отдалился от дома врача, однако не слишком сильно, и остановился посреди улицы. Сутулые фигуры в серых халатах отпрянули при его появлении, отступили глубже в тень домов и переулков. Корень рявкнул громко, на всю улицу. Но понять его было невозможно, потому что звуки, им изданные, ничего общего с человеческой речью не имели.

– Погодите, – снова вскинул арбалет маркиз, – так что же, ваш человек сам из…

– Не стоит произносить этого слова, – перебил его я, – у Корня весьма чувствительный слух в такие моменты, и нрав становится почти волчьим. Он вполне может не сдержаться.

– Но, граф…

– Вам все объяснят позднее, а сейчас просто стойте и смотрите, большего от вас не требуется.

Лафайету мои слова не пришлись по душе, однако спорить он не стал.

Корень же тем временем рявкнул снова, заставляя серых отступить еще глубже. И тут один из них выпрямился и шагнул навстречу запорожцу. Не сутулясь, он оказался довольно высок – почти на полголовы выше бывшего казака. В правильных чертах лица его было что-то звериное, отличающее от других людей. Он подошел почти вплотную к Корню и рявкнул в ответ, почти что плюнув запорожцу в лицо. Тот схватил его правой рукой за горло и легко приподнял над землей, так что носки туфель серого не доставали до нее пару вершков. Корень медленно, но верно сдавливал стальные тиски пальцев – серый бился в захвате, но ничего поделать не мог. Он снова рявкнул на Корня, тот в ответ лишь усилил хватку, заставив серого обеими руками схватиться за запястье бывшего казака. Не помогло – Корень продолжал душить его.

Он не видел подкрадывающегося к нему со спины другого серого – тот продолжал сильно сутулиться, почти стелясь по земле, полы халата так и мели пыль под ногами. Он выскочил из сгустившейся тени зданий так быстро, что я никак не успел отреагировать на его появление. Теперь тварь мчалась к Корню, выхватив правой рукой из-под халата длинный, кривой, будто звериный клык, кинжал. Я едва успел выдернуть из потайных ножен свой нож, чтобы метнуть его в серого, – пускай и вряд ли попаду, но уж отвлечь-то сумею точно. А там и крикну – предупрежу Корня. Но меня опередил Лафайет. С характерным звуком выстрелил его мощный арбалет, отправляя болт в короткий смертоносный полет. Тяжелый снаряд сбил кинувшегося на Корня сзади серого, заставив того перекувыркнуться в воздухе, а после проехать еще несколько аршин по пыли. Подняться после этого тварь уже не смогла, хотя и подергивалась слегка – скорее всего, в предсмертных конвульсиях.

Корень кинул взгляд в ту сторону, но тут же снова повернулся к висящему у него на руке врагу. Последний почти перестал подавать признаки жизни, лицо его побелело, глаза закатились. Корень встряхнул его, словно беспомощную добычу, и одним коротким движением сломал-таки шею. Еще раз встряхнув уже мертвого серого, он с силой швырнул его в самое большое скопление подобных ему. Труп пролетел разделяющее их расстояние и упал на землю, подняв тучу пыли. Серые тут же подхватили его на руки и утащили прочь. Стоило рассеяться самой большой группе, и остальные серые так же скоро растворились в сгущающемся сумраке грядущей ночи.

Корень рявкнул на прощание и вернулся к нам, равнодушно повернувшись спиной к улицам и переулкам, откуда, уверен, за ним все еще следили внимательные и очень злые взгляды.

Я увидел, что Лафайет дрожащими от напряжения руками взводит арбалет, и снова положил ему руку на плечо.

– Уж будьте последовательны, маркиз, – усмехнулся я, – раз уж спасли жизнь Корню, не стоит нацеливать на него оружие.

Лафайет глянул на меня с явным сомнением, однако отпустил тетиву и закинул арбалет на плечо.

Корень вернулся в дом, снова нарочито толкнув маркиза и громко захлопнув дверь.

– Я ему, между прочим, жизнь спас, – заметил Лафайет, которому надоело поведение бывшего казака.

– Но любить ему вас не за что все равно, – ответил я. – Давайте присядем на диван, и я расскажу, в чем дело. И где именно Орден неправ.

– Вы так непреклонно утверждаете, что Орден неправ, – пожал плечами маркиз, – что я готов вас слушать хоть всю ночь.

– Много времени мой рассказ точно не займет.

Заметки на полях

Подлинные выродки

Самой главной опасностью смешивания крови людей со звериной было появление выродков – и вовсе не людей, обладающих превосходящими других рефлексами или силой и быстротой реакции, но животных, вместе с долей человеческой крови получивших частичку человеческого разума… Они собирали вокруг себя целые стаи других хищников – ведь с травоядными никто свою кровь смешивать и не думал – даже те, кто в природе к этому никогда склонен не был. Выродки превосходили остальных зверей, легко становясь вожаками, а после, будто какой-нибудь завоеватель, подминая под себя и другие стаи.

Вот когда люди столкнулись с ними, подлинными выродками, детьми бездумного поведения самих же людей. Громадные волчьи стан, ведомые крупными, а главное, умными и почти по-человечески хитрыми и изворотливыми вожаками, нападали даже на хорошо защищенные деревни и села. Их встречали огнем и стрелами, но звери уже не боялись – они кидались в атаку и, даже умирая, рвали своих врагов. Безжалостные медведи устраивали засады на целые караваны ради человеческого и конского мяса. Лисы легко обходили все ловушки. Пробираясь в дом. а, душили детей, чтобы насладиться их сладкой кровью, которая не идет ни в какое сравнение с куриной. Прежние, проверенные средства обороны уже не спасали. И тогда еще больше людей стали смешивать свою кровь со звериной, не понимая, что в этом-то и кроется причина новых бедствий, постигших их.

Так начался новый виток развития выродков, подлинных врагов человечества, которых люди сами же и породили. В крови зверей оказалось еще больше примеси человеческой, и вот уже первые полуразумные хищники смогли обращаться в людей. Это стало настоящим бичом для всех. Звери, обратившиеся в людей, входили в города и деревни. Так же легко, как в своих стаях, они становились главарями преступных сообществ, живущих фактически по звериным законам. Вот только никакие нормы морали, прививаемые людям с детства, хищников не сдерживали.

Только тогда человечество поняло, с какой опасностью столкнулось, только тогда начало бороться с нею. И первыми встали на защиту людей те, в чьих жилах текла звериная кровь, ибо они всегда могли взять верх над зверьми, принявшими облик людей. Они же настояли на том, чтобы навсегда отказаться смешивать человеческую и звериную кровь, дабы не плодить новых выродков.

Выслушав меня, маркиз долго молчал – минуты две, наверное. Откинувшись на спинку дивана, Лафайет глядел в потолок и обдумывал сказанное мной. Наконец, он выпрямился и прямо спросил у меня:

– Откуда вам это известно?

– От Корня, конечно, – честно ответил я. – Мы с ним не разлей вода еще с самого Крыма, где я был в плену и меня допрашивал в том числе и один из рыцарей, сэр Галахад. Я и до того слыхал о тех, кого вы зовете выродками, но считал это лишь легендой, на которой паразитирует Орден. Когда же война закончилась, и я вернулся из плена, то поделился с Корнем историей с допросом. Вот тогда-то он и рассказал мне очень много интересного.

– Но как я могу быть уверен в том, что все вами сказанное правда?

– Правды в моих словах, наверное, меньше половины, потому что большая часть – это пересказ чужих слов и преданий тех, кого вы называете выродками. Так что отделить правду от домыслов сейчас уже вовсе не представляется возможным.

– Да даже без этого хватает в ваших словах такого, от чего основы переворачиваются, граф! – вскричал Лафайет – всю усталость с него как рукой сняло. – Вы хоть это понимаете?

– Понимаю, – пожал плечами я, – но толку с этого? Орден, думаю, в прежние времена боролся именно с подлинными выродками, хищниками в человеческом обличье, но их становилось все меньше, и в какой-то момент истина забылась, началась борьба уже с ненастоящим врагом. А может, имел место какой-то конфликт в прошлом, о котором вы узнаете, если пороетесь в архивах как следует, после чего приоритеты Ордена несколько сместились. Хотя это уже мои домыслы, конечно, не стоит их принимать за нечто большее. Да это и неважно, потому что способности, подобные тем, которыми наделен Корень, проявляются все реже, ведь давно уже никто не смешивает свою кровь со звериной. Еще одно-два поколения – и такие люди перестанут рождаться вовсе. Зверей же в человеческом обличье давно перебили в Европе, да и в России они если где и остались, то только на дальних рубежах, вроде границы с Сибирью. Легенды же о выродках стали удобным политическим инструментом, как и ваш Орден.

– Может, и так, – не стал спорить с достаточно неприятным утверждением маркиз, – но все изменилось после Уайтчепела, вы не находите? Какой бы не была правда, ученые вроде Моро возродили эту легенду в совершенно ином, можно сказать, новом виде.

Тут уже я спорить не стал, потому что это глупо – спорить с очевидным.

– Из-за чего на вас напали волки? – решил я переменить тему.

– Конечно, из-за расследования, которое я тут веду, – усмехнулся Лафайет, он еще пребывал под впечатлением от услышанного и, так сказать, переваривал полученную информацию, давая ей усвоиться. – Я почти вывел на чистую воду Флэшмена, он как-то замешан в деле с отправкой рабов доктору Моро и не только ему. Оказывается, люди уходили не только в Лондиниум через Компанию, но и в другие города, видимо, коллегам Моро из иных стран. Я решил проследить и эти каналы, для чего должен был встретиться с одним человеком после заката. Однако на месте встречи его не оказалось, на меня накинулись эти ребята в серых халатах. Первым делом они швырнули в меня оторванной головой человека, с которым я должен был встретиться.

– Вполне в стиле волков, – кивнул я. – Так вы считаете, что Флэши завязан в этой афере с рабами? Что ж, а это как раз в его стиле.

– На пиру у Музаффара вы разговаривали будто старые знакомые, – заметил маркиз. – Я так понимаю, что вы свели это знакомство в Крыму, верно?

– Верно, – согласился я. – Я взял его в плен на Арабатской стрелке, но после его забрал граф Игнатьев, нынешний глава нашей миссии. Однако поведение Флэшмена при его пленении свидетельствует о том, что он мог быть замешан в самой отвратительной истории. И отправка рабов отсюда разного рода вивисекторам вроде Моро вполне в его духе.

– Воистину мир наш удивительно тесен, – рассмеялся почти через силу Лафайет, – никуда не деться от знакомых и знакомых знакомых.

– Чего это он смеется? – с недоверием глянул на маркиза Корень, не понимающий ни слова из нашей беседы.

– Мир наш очень уж тесен, вот и смеется над этим, – ответил я.

– Да что мир, что станица, – пожал плечами Корень, и снова отвернулся, – один черт, земляка всюду встретишь.

Я снова обернулся к Лафайету.

– У меня есть информация из источника, заслуживающего доверие, о том, что именно Флэши сговорился с волками, и, скорее всего, именно он натравил их на вас.

– Тогда пришла пора поговорить с ним по душам, – хищно усмехнулся Лафайет, – хотя это будет и не так уж: просто. Он же у нас герой Британии – ему так просто обвинения в лицо не кинешь. Орден набрал еще недостаточно сил, чтобы тягаться с его славой.

– Тогда, может быть, нам навестить его этой ночью, – предложил я, – с неофициальным визитом.

– Вы хотите помогать мне и дальше? – удивился Лафайет. – Но ради чего?

– Хотя бы ради того, чтобы увидеть лицо Флэши, когда мы поднимем его из постели посреди ночи, – усмехнулся я. – Но прежде мне надо дождаться окончания операции. Сами понимаете, судьба моего боевого товарища на первом месте.

Маркиз кивнул и откинулся на спинку дивана – адреналин схлынул, и на него навалилась усталость. Он выпустил приклад арбалета, руки бессильно повисли вдоль тела, голова все вернее клонилась на грудь.

– Слабоват, – кивнул на него Корень, – и как только в столице своей продержался столько?

– Наверное, ему тут тяжелей пришлось, – пожал плечами я, встал на ноги и коротко изложил запорожцу план наших дальнейших действий.

– А этот выдержит? – с сомнением глянул он на задремавшего маркиза. – Спать-то он, гляжу, силен, а вот насчет остального… – Он покачал головой.

– Ему это больше всех надо, так что уж он-то постарается выдержать.

– Ты не забывай, командир, что игры еще не кончились, – напомнил мне Корень.

– А что нам до них – команды у нас нет уже, на арену выводить некого. Мы, может, и славно сражались и одолели чертовых хтоников, но игры для нас закончились, Корень.

– Как знать, командир, – снова покачал головой бывший казак, – как знать.

– Поживем – увидим, – философски заметил я, садясь обратно на диван.

Присел и Корень – теперь нам осталось лишь дождаться, когда врач выйдет из операционной.