Что ж, в чем нельзя отказать восточным правителям, так это в умении устраивать празднества. Если уж пир, так воистину на весь мир, если игры, то такие, что уступят, наверное, лишь Олимпийским. Бухару украсили живыми цветами – не знаю, где их набрали в таком количестве. Улицы заполонили множество нарядно одетых людей, и пускай облачение собравшихся было откровенно бедным, но по одному их виду становилось ясно – радуются они вовсе не по приказу. Среди этих толп выступали жонглеры и факиры, устраивающие головокружительные представления с танцами, сверканием кривых клинков и, конечно, струями, а то и целыми столбами пламени. На каждом углу на углях жарилась баранина, которую раздавали всем, не требуя денег – все оплачено из казны эмира. В каждой кофейне первую кружку наливали за счет щедрого правителя, а частенько можно было из-под полы угоститься еще и хмельным.

Вот по такому нарядному и праздничному городу мы перемещались. Не шли, не ехали, а именно перемещались. Утром к нашему караван-сараю прибыла целая процессия паланкинов, окруженных внушительным конным эскортом. Каждый из них предназначался для определенного круга людей. К примеру, мне все же пришлось ехать отдельно от команды, вместе с Лерхом и Струве, потому что с обычными воинами в паланкине пребывать было уже не по чину. Скрепя сердце я согласился, тем более что выбора возглавлявший нашу процессию визирь Сохрэб мне не оставил.

Двигались паланкины на плечах дюжих рабов, ни один из которых и отдаленно не походил на славянина, плавно, но очень медленно из-за размеренного шага носильщиков и из-за толп, заполонявших улицы и площади Бухары. Даже эмирским гвардейцам было строго запрещено прокладывать себе дорогу плетьми и пинками – в такой день народ Бухары должен пребывать в радости и чтить своего правителя. Все это я узнал из переведенной Лерхом короткой речи, произнесенной Сохрэбом.

Ехать нам пришлось почти через весь город к сооруженной специально для этих игр большой деревянной арене. Обычно бои в Бухаре происходили в ямах за городом, но уважающие себя игроки никогда не стали бы сражаться там, среди застарелой вони крови и страха. Дрались в этих ямах обычно натасканные рабы, которые вовсе не ровня нам. Поэтому для больших игр в честь своего восшествия на престол Музаффар повелел выстроить отдельную арену с высокими деревянными трибунами, способными вместить несколько тысяч человек, и большим круглым полем. Трибуны были разделены на несколько секторов, каждый из которых предназначался для определенной категории людей. Лучшие места достались, конечно же, эмиру и его двору, к ним присоединились главы русской и британской миссий, а также спортивные корреспонденты нескольких газет, рискнувшие приехать в такую даль, чтобы осветить доселе не виданные игры. Чуть хуже места были у владельцев команд, участвующих в играх. Остальные же делились сугубо по ценовому признаку, и, стоит сказать, что никого из городской бедноты, да что там – даже зажиточных ремесленников, на арене было не увидать. Билеты тут не продавались, их получали в виде взяток, отдавали нужным людям, на некоторое время они стали в Бухаре чем-то вроде валюты.

Все это рассказывал нам со Струве Лерх. Петр Иванович говорил с таким упоением, будто сам лично строил арену и присутствовал при каждой сделке, где вместо золота или рабов расплачивались билетами на игры.

– Помилуйте, батенька, – не выдержал, наконец, старик Струве, – да откуда ж вам столько известно-то? Вы как будто сами по городу гуляли, да не один день.

– Я беседовал, – поднял указательный палец Лерх. – Со слугами, что работают в нашем караван-сарае. С солдатами, что охраняют нас. С их друзьями и родственниками, что забегают к ним по делу и без, навещают на посту. Тут ведь к караульной службе относятся куда проще, и на посту не возбраняется потрепать языком. Жалуются особенно на британских офицеров, что те строгости наводят и вольности урезают. Ну и вообще они тут любят поболтать даже с человеком не слишком знакомым, конечно, если правильный подход найти.

– Да вы просто прирожденный шпион, – рассмеялся Струве, а я подумал про себя, что, возможно, старик не так уж далек от истины. Лерх обладал отличными познаниями в местных языках и наречиях, если уж умел находить подход к людям, то и выведать информацию ему не стоило особых усилий.

Наконец наши паланкины остановились. Я с удовольствием выпрыгнул из своего, не воспользовавшись помощью раба. Лерх поступил так же, хотя и едва не упал, не рассчитав высоту, на которую нас подняли. А вот Струве пришлось буквально вынимать из паланкина – его и посадили-то туда с трудом, и выбраться без посторонней помощи он бы точно не смог. Рабам даже пришлось опуститься на колено, что они проделали с потрясающей синхронностью. Я отчего-то вспомнил Хиву и рассуждение сопровождавшего нас визиря о рабах-носильщиках.

Сохрэб обратился ко мне с несколькими фразами и, прежде чем Лерх перевел их мне, а тем более я успел ответить, развернулся и направился прочь. Не слишком-то вежливо с его стороны.

– Слуги проводят вас и команду в помещения, где будете ждать своего выхода на арену, – перевел мне Лерх слова удалившегося уже Сохрэба.

Действительно нас ждали несколько человек в длиннополых халатах с широкими рукавами. Оба склонились в глубоком, подобострастном поклоне, и один как бы невзначай слишком сильно вытянул руку, продемонстрировав нам небольшую татуировку в виде подковы. Они проводили нас в одно из помещений, располагавшихся под трибунами. По сути это были неглубокие землянки, укрепленные бревнами, достаточно просторные, чтобы в них могли одновременно переодеться сразу пять человек. Здесь же стояли и небольшие тазы, в которых можно умыться и ополоснуть тело, перед тем как одеваться в костюм. После дороги внутри паланкина я бы предпочел полноценный душ, однако и тазу с холодной водой был рад. Тем более что в помещении из-за того, что оно было вырыто в земле, царила приятная прохлада.

Мы достаточно быстро переоделись в костюмы для боя и расселись на лавки. Корень привычно грыз трубку. Курить в подземном помещении было глупо, он и сам понимал, что я бы этого ему не разрешил, а выйдем мы отсюда только на арену. Армас держал в руках массивный дискомет – оружие, не слишком ему привычное. Надеюсь, с ним он нас не подведет. Ломидзе то и дело проходился пальцами по оперению болтов к своим арбалетам, как будто пересчитывал их раз за разом. Дорчжи же непроизвольно сгибал и медленно разгибал стальную руку, словно заново привыкая к ее тяжести. Я расчехлил секач, по обыкновению провел по его клинку тряпицей, хотя надобности в полировке не было ровным счетом никакой.

– А кого, ты думаешь, против нас выпустят, командир? – спросил у меня Армас, положив дискомет себе на колени.

– Не хочу загадывать, – покачал головой я, очень надеясь, что опасения мои не оправдаются.

Наконец отворились двери, ведущие на арену. Мы поднялись на ноги и размеренным шагом прошли по короткому, уходящему вверх коридору. И вот под нашими ногами заскрипел песок, в глаза ударили солнечные лучи, заставляя щуриться после полумрака, царившего в помещении для ожидания. А когда зрение прояснилось, увидели наших врагов, и я понял – худшие мои опасения полностью оправдались.

Заметки на полях

Хтоники

Нет существ более отвратительных, чем хтоники – твари, созданные воистину темным гением карфагенских ученых. И чудовищ, более ненавистных всем игрокам со времен первых и последних для Карфагена Олимпийских игр 1850 года. Тогда прибывший на игры правитель этого государства с огромной гордостью сам представил мировому сообществу и лично барону де Кубертену хтоников – идеальных воинов и игроков. Первую же схватку с их участием не лезущие за словом в карман газетчики назвали Хтонической резней, и тут уж никто не мог упрекнуть их в страсти к преувеличению. Французская команда игроков погибла в полном составе, не сумев ничего противопоставить этим безумным тварям, жаждавшим лишь крови и убийства. Хтоники не обращали внимания на самые тяжкие ранения и отказывались умирать, даже получив несколько смертельных для обычного человека ран.

После Хтонической резни барон де Кубертен навсегда запретил Карфагену участвовать в Олимпийских играх. И до последнего времени команды с Пиренейского полуострова редко можно было встретить на играх в Европе. Французское же королевство и вовсе объявило Карфагену торговую войну, к которой присоединился ряд ведущих европейских держав. Продержалась она, кстати вплоть до начала Крымской кампании.

Они стояли на противоположной стороне арены. Саженного роста твари, закованные в темную сталь массивных доспехов, вооруженные внушительного вида оружием. Движения их были обманчиво неторопливы, но всем игрокам отлично известно, какими быстрыми могут быть при желании хтоники. Назвать их людьми язык не повернулся даже у самого невзыскательного к роду человеческому наблюдателя. Пускай у них по две руки, две ноги, одна голова, и даже пропорции, в общем, совпадали с человеческими, но было в них что-то неправильное, отталкивающее, не дающее признать хтоников людьми, пускай и особенными. Быть может, дело в пергаментном оттенке кожи или странных доспехах, не похожих ни на какие другие, или таком же необычном оружии – прихоти карфагенцев. А возможно, в чем-то совсем необъяснимом, кроющемся в тех же уголках нашего сознания, где гнездятся ночные кошмары и непонятные до конца нам самим суеверия.

– Так вот из-за чего ты меня вчера гонял до седьмого пота с дискометом, – кивнул Армас, перехватывая поудобнее свое оружие. – Да, тут обычный карабин погоды не сделает.

Да что там не сделает, усмехнулся про себя я, от обычного оружия моего стрелка тут толку бы не было ровным счетом никакого. Его пули не то что доспех хтоников не пробьют – они даже синяков им оставить не смогут.

Мы замерли, ожидая первого хода от врага, но и хтоники медлили. Их предводитель, самый высокий – в нем, наверное, сажени полторы было, никак не меньше, – вскинул над головой в глухом шлеме свой кривой двуручный меч с невероятно широким клинком и жутковатым крюком на конце. Он взревел громко и хрипло, и остальные твари ответили ему синхронным криком. Они потрясали оружием, словно дикари. У одного это были парные топоры на коротких для его размеров рукоятках. У другого – щит, из-за которого только шлем торчит и массивная булава. Ею он колотил по щиту с такой силой, будто разбить хотел. У третьего – арбалет с туго согнутыми двумя дугами и парой длинных болтов на тетивах, чьи зазубренные наконечники не сулили ничего хорошего. Рукопашник же хтоников щеголял открытым торсом, который, будь он человеком, привел бы в восторг многих женщин, а вот руки его закрывали покрытые длинными шипами сплошные пластины доспехов. Он раз за разом хлопал сжатыми кулаками, лязгая ими с неприятно громким звоном.

– Советов давать не буду, – бросил я своей команде. – На мне тяжелый боец – в нашу драку не лезть. Остальных разбирайте себе.

– Прорвемся, командир, – успел усмехнуться Корень, – где наша не пропадала?

И тут хтоники бросились на нас. Не было привычного разбега, когда начинают с быстрого шага и лишь после переходят на бег. Нет, хтоники рванули с места в карьер, как застоявшиеся жеребцы. И мы тут же ринулись им навстречу. Но прежде я успел кинуть взгляд на эмирскую ложу. Музаффар пребывал в негодовании, Игнатьев вскочил на ноги, наплевав на все приличия, Сохрэб глубокими глотками пил что-то из массивной золотой чаши, лицо подлеца Флэши врезалось мне в память – столько самодовольства было на нем написано.

А после мне стало не до того, чтобы глядеть по сторонам.

Хтоники попытались смять нас сокрушительным первым натиском – они неслись с таким грохотом, что земля под ногами дрожала.

Здоровенный боец с широким мечом широко замахнулся им, будто хотел смести меня одним могучим ударом, но я уже видел, что это ловкий финт. Такого вроде не ожидаешь от хтоника. При их комплекции кажется, что умом они блистать уж точно не должны, но это лишь расхожее заблуждение. Быть может, философами или математиками никто из них стать, и в самом деле, не смог бы, зато в том, что касается боя, они многим могли дать сто очков форы.

Ну да и я не лыком шит. Отлично понимая, что враг рассчитывает, что удар не приму и постараюсь уклониться от него, поступил с точностью до наоборот.

Подставил секач под широкий клинок вражеского меча. На мое счастье, хтоник перехватил меч одной рукой, чтобы быстрее отреагировать на мой возможный уход в сторону, – держи он его обеими, вбил бы меня в землю по пояс, будто былинного богатыря. Вот только я не уверен, что смог бы выбраться так же лихо, как он. А так в песок мои ноги ушли лишь по щиколотки, и сила вражеского удара, помноженная на весьма внушительный вес оружия, отдалась взрывом боли в плечах. Я увел секач в сторону, позволяя клинку меча соскользнуть вниз, увлекая за собой хтоника. Тот быстро справился с инерцией, не дав уронить себя. Но я тут же врезал ему концом рукояти в забрало – удар скорее болезненно обидный, нежели наносящий урон. Хтоник снова взревел раненым кабаном и двинул в наплечником в грудь. Я едва успел попятиться, да только это не спасло. Ребра буквально взорвались болью, воздух разом вылетел из легких. Я зашелся в надсадном кашле, едва не выронив из рук секач. А хтоник уже тут как тут.

Теперь он держал свой жуткий меч обеими руками, и я понимал, что удар отразить не сумею – банально сил не хватит для этого. Отпрыгнул назад, перекатившись через плечо со всей доступной мне сейчас ловкостью. Хтоник же пер в мою сторону буром, крестя воздух удивительно быстрыми для его комплекции и размеров оружия взмахами. Цель его проста – не дать подняться на ноги и покончить со мной парой ударов.

Я же лишь слегка приподнялся, опершись на локоть левой руки и правое колено – нелучшая позиция, но выбора нет. Особенно когда практически над головой свистит жуткий клинок. Я ударил наотмашь, не целясь, знал, что поражу врага, – по такой громадине не промажешь и длины моего оружия вполне хватит. Попал не слишком удачно – не клинком, а рукояткой, но и это оказалось для врага чувствительно. Мне же оставалось только порадоваться, что не сменил этот стальной лом, который называется рукояткой секача, на более легкую, деревянную. Она бы точно сломалась о закованную в броню ногу хтоника. А так он споткнулся и даже припал на колено, что не помешало ему нанести очередной могучий удар.

И я снова пошел на риск – принял его на клинок секача. Меня во второй раз вдавило в песок, руки полыхнули болью, но я усилием воли загнал ее поглубже – сейчас не время. После боя будет болеть все тело, и это вполне справедливая плата за то, что сейчас я могу сосредоточиться совсем на других вещах. Я снова свел клинок вражеского меча в сторону, и в этот раз он зарылся концом в песок. После я резко перекатился через плечо, вскочив как раз вовремя, чтобы отразить новый удар хтоника и тут же удивить его ответным выпадом.

Все же мой секач – удивительное оружие, и если научиться им пользоваться, то можно преподнести врагу много весьма неприятных сюрпризов. Я сделал короткий выпад, перехватив рукоять обеими руками как можно крепче, и мой противник насадил себя на широкое лезвие секача, разворачиваясь для нового могучего замаха. Будь на его месте обычный человек, клинок сокрушил бы ему ребра, но моим противником стал хтоник, закованный в весьма прочную броню. Широкий конец клинка уперся в нагрудник, заскрежетал по нему, рассыпая искры, но все же пробил и вошел в тело врага. Я расслышал весьма громкий треск, и почти тут же клинок уперся во что-то твердое. Молясь про себя, чтобы лезвие не застряло, изо всех сил рванул рукоять в сторону и снова перекатился, вырывая оружие из раны. Хтоник даже руку к ней не приложил, хотя по темной броне его густо струилась кровь.

Мы обменялись несколькими быстрыми ударами, для отражения каждого мне приходилось напрягать все силы и платить за это волнами обжигающей боли, проходящими уже по всему телу. Я отступил на полшага, выдернув клинок секача из-под удара в последний момент – быть может, удастся таким ловким трюком вывести противника из равновесия. Но не тут-то было – хтоник оказался слишком опытным бойцом, чтобы купиться на это. Он сумел справиться с инерцией своего тяжелого оружия и даже сделал быстрый выпад в мою сторону загнутым концом клинка. Мне пришлось отпрыгнуть еще на полшага. Я в долгу не остался, изо всех сил ударив по оружию врага. Хтоник оттолкнул меня, и я, использовав силу его толчка, сделал плавный пируэт, оказавшись сбоку от врага, на самой выгодной позиции с начала нашей схватки.

Риск был велик, но я пошел на него – и сделал еще один пируэт, усиливая удар разворотом корпуса. Иначе, наверное, и броню бы хтонику не пробил, разве что поцарапал. Удар пришелся крайне удачно, в ту часть доспеха, которую я уже повредил предыдущим выпадом, и в этот раз клинок куда легче прорубил вражескую броню – и ребра хтоника затрещали намного сильней. Он взревел раненым кабаном, и мне стало страшно – ничего человеческого в его крике не было вообще.

Хтоник ринулся на меня, хотя кровь уже хлестала из раны на боку. Даже самый сильный человек давно бы свалился замертво, однако к хтонику это не относилось. Я отбил первый удар, уклонился от второго и снова убрал меч, пытаясь лишить противника равновесия. И в этот раз мне удалось – хтоник оказался слишком разъярен, он голову потерял от боли и ярости. А мне только того и надо было.

Удар моего врага был столь силен, что он едва кубарем не покатился, лишь в последнее мгновение совладав с собственным телом. Но было поздно – клинок секача уже опустился на его шею сзади, раздался лязг стали, а следом и треск, во все стороны снопами брызнули искры. Хтоник рухнул на колено, уперевшись в песок кулаком левой руки, чтобы совсем уж не растянуться. Я перехватил секач за конец рукояти, занес оружие над головой в максимально широком замахе и обрушил его на голову врага. Тварь не спасли ни прочный шлем, ни толстый череп.

Клинок секача засел в голове хтоника, он начал заваливаться вперед, и мне пришлось упереться ему ногой в спину, будто в мясницкую колоду, чтобы оружие не вырвалось из рук. Я изо всех сил дернул рукоять на себя, и она с жутким треском вышла из раны. Хтоник же окончательно завалился вперед и признаков жизни уже не подавал.

Все же, прежде чем окинуть взглядом поле боя, чтобы понять, где я сейчас буду нужнее всего, отступил от противника на безопасное расстояние. Кто ж знает этих тварей – быть может, она сейчас придет в себя и снова бросится в атаку. Однако делать этого хтоник вроде не собирался. Тогда я выдохнул спокойно и смог оглядеться по сторонам.

Картина схватки меня совсем не радовала. Армас стоял на одном колене и пытался как можно быстрее перезарядить дискомет, но я видел, что он не успевает сделать это. На него несся хтоник с двумя топорами, уже занесший свое оружие для смертельного удара. Я ринулся на помощь ингерманландцу, хотя и отлично понимал, опередить мчащегося громадными прыжками хтоника не успею ни я, никто другой. Дорчжи прикрывал возящегося с арбалетами Ломидзе от щитоносца, прущего на них с неотвратимой размеренностью осадной башни. А из-за спины его вражеский стрелок так и норовил пустить в моих бойцов длинный болт. Корень же буквально плясал, отбиваясь от хтоника-рукопашника, молотящего кулаками с невероятной для его комплекции скоростью. О силе его ударов лучше и не задумываться.

Вот тогда-то все мы и стали свидетелями приема, с легкой руки какого-то из присутствовавших на играх журналистов получившего название «прыжок Ломидзе, или прыжок смерти».

Внезапно Дорчжи припал на колено, подставляя спину Князю. Тот шагнул прямо на него, и тут наш рукопашник с силой выпрямился, направляя Ломидзе вперед и вверх. Князь оттолкнулся от его спины, прыгнул прямо на щит хтоника, оттолкнулся уже от него – и буквально взвился в воздухе. Вращаясь, будто акробат на арене цирка, он пролетел пару саженей и, все еще оставаясь в воздухе, начал стрелять. Одна стрела, почти сразу – другая. Первая попадает хтонику с двумя топорами под мышку, пробивая кольчугу и с хрустом впиваясь в тело, вторая входит в шею сзади, точно в тот момент, когда шлем и верхняя часть наспинного доспеха расходятся от движения буквально на пядь. Еще один оборот – и Князь стреляет еще дважды. Третий болт вонзается в локоть твари с внутренней, не так хорошо защищенной броней стороны. Четвертый же врезается в пах, и эта рана должна быть смертельной почти для любого живого существа – сильно уж уязвимая эта область, слишком важные артерии проходят там.

Для любого, но только не для хтоника. Вместо того чтобы рухнуть замертво, тварь стремительно обернулась к новой опасности и встретила ее во всеоружии. Хтоник вскинул топор, буквально насадив на него еще находящегося в воздухе Ломидзе. Лезвие глубоко вошло в тело Князя, с жутким хрустом сокрушив его ребра. Он закричал, но голос его был почти не слышен из-за хохота твари. Хтоник оглушительно смеялся, и не было в этом ничего от человеческого веселья, и от каждого смешка продирало, будто наждаком по позвоночнику. Оглушительно хохоча, хтоник легко подбросил Князя, соскользнувшего с лезвия его топора, и тут же с плеча рубанул вторым. Удар был страшен и невероятно силен – он буквально развалил несчастного Ломидзе надвое. Ребра крошились с треском, будто прутья, позвоночник не выдержал, переломился пополам, на песок водопадом хлынула кровь.

Публика на трибунах взревела в экстазе, и было в этом крике нечто весьма схожее с воплями хтоников, как будто люди при виде крови отринули все человеческое, снова обратившись в примитивных животных.

Никто, включая увлекшегося убийством хтоника, не заметил, что Мишин успел зарядить свое оружие. Диск сорвался с направляющих и по короткой, убийственной дуге устремился к горлу врага. Зазубренная кромка буквально вскрыла его, разрывая прочную плоть. Кровь ударила фонтанами из нескольких перерезанных артерий. И в эту-то рану, открывшуюся на горле хтоника, будто второй рот, я направил удар секача, вложив все силы, всю ненависть и все горе от гибели боевого товарища. Одним ударом я отрубил твари голову – та пролетела по широкой дуге пару аршин и упала на песок. Обезглавленное же тело хтоника рухнуло на колени, а после повалилось ничком. Песок под ним пропитывался кровью.

– Заряжай тремя, – практически на бегу бросил я Мишину, и тот послушался без единого возражения. Оба мы знали, что заряжать оружие сразу тремя дисками очень опасная игра – может не выдержать механизм и смертоносные снаряды полетят во все стороны по случайным траекториям. У стрелка при этом выжить шансов почти нет.

Я же пробежал мимо Армаса и ринулся прямо на упорно наседающего на Дорчжи хтоника со щитом. Он уверенно теснил им парня, из-за широкой спины его надежно защищенный арбалетчик так и норовил пустить стрелу. Дорчжи пока уклонялся от снарядов, однако, как скоро ему изменит удача, я проверять не хотел. Логичней было бы атаковать стрелка, и потому я кинулся на него, по неширокой дуге пытаясь обежать щитоносца. Однако для того прикрыть товарища было делом плевым – лишь развернись на полшага так, чтобы не подставиться и под удар Дорчжи. Именно этого я и ждал и очень надеялся, что и мой рукопашник разгадает нехитрый в общем-то трюк.

Я изо всех сил врезал секачом по щиту еще не успевшего закончить разворот врага – это лишь сбило его с шага, но Дорчжи вполне хватило. Он поймал пальцами свободной от стали руки край щита и рванул его на себя, еще сильнее выбивая противника из равновесия. На многочисленных наших тренировках я успел убедиться в том, что парень просто феноменально физически одарен – не развит, а именно одарен.

Зангиеву удалось развить то, чем щедро наделила Дорчжи природа. Конечно, уронить тяжелого хтоника на песок ему не удалось, однако враг раскрылся достаточно, чтобы Дорчжи нанес могучий удар стальной рукой ему прямо в забрало. Металл смялся под напором стали, превратив, наверное, лицо хтоника в кровавое месиво, но на боевых рефлексах его это никак не сказалось. Он ловко взмахнул булавой, едва не задев успевшего вовремя отпрыгнуть Дорчжи, но я тут же рубанул его секачом по руке. Вышло не слишком удачно – клинок попал по прочному наручу брони, оставив на нем глубокую зарубку. Никаких других повреждений нанести врагу мне не удалось, в отличие от Армаса. Тот ловко выскочил из-за моей спины и тут же надавил на спусковую скобу дискомета. Загудело магнитное поле – или что там разгоняет снаряды в этом оружии – и три диска один за другим сорвались с направляющих в считаные секунды. На наше счастье, выстрел прошел без сюрпризов, более того, все три снаряда угодили точно в цель.

Первый начисто срезал хтонику кисть с зажатой в ней рукоятью булавы – на таком мизерном расстоянии от вращающегося с безумной скоростью зазубренного диска никакая броня не спасет. Второй глубоко вошел в бок твари, почти полностью скрывшись под доспехом. Третий же вонзился в смятое ударом стального кулака Дорчжи забрало.

Здоровенный, пускай и самый приземистый из тварей – только его рост недотягивал пол-аршина до сажени – хтоник покачнулся, упасть ему не давал лишь стиснутый в левой руке щит. Но вот ноги подкосились, не выдержав веса, и он рухнул на колени, словно признавая свое поражение.

Публика на трибунах зашлась воплем, приветствуя нас.

Однако падением товарища воспользовался стрелок – хтоник с арбалетом ловко перекатился через плечо, что, наверное, было непросто сделать в его массивных доспехах, и спустил тетиву. Длинные болты устремились в нашу сторону. Дорчжи вскинул стальную руку и широким взмахом попытался отбить сразу оба – чертовски самонадеянно! У него ничего не вышло, и, что самое страшное, он помешал мне отразить второй болт. Первый задел стальную руку парня, врезавшись в нее с такой силой, что его закрутило на месте и швырнуло на песок. К счастью, болт прошел по касательной, не повредив парню, – по крайней мере крови я не увидел. Но слишком широкий замах Дорчжи не дал мне нормально взметнуть секачом, и я лишь краем задел второй снаряд. Он закрутился в воздухе – наконечник прочертил глубокую царапину на моем нагруднике, а вот оказавшемуся слишком близко ко мне Армасу повезло меньше. Стальное древко врезалось ему в плечо, сокрушая кости. Его словно ломом приложили – мой стрелок задохнулся от боли и повалился на песок рядом с вражеским щитоносцем.

Но думать об этом сейчас у меня не было никакой возможности. Хтоник очень быстро, не поднимаясь с земли, перезаряжал арбалет. Он, наверное, и стрелять собирался лежа, но я опередил его. Хтоник как раз накладывал стрелу, когда я обрушил секач на его плечо. Тяжелой брони он там носить не мог точно – та слишком сковывала бы движения рук, не давая быстро справляться с оружием. И потому серьезным препятствием для клинка секача оплечье не стало. Он с хрустом вошел в тело врага. Я навалился на рукоять всем весом, поглубже вгоняя клинок, а после уперся ногой в бедро хтоника и вырвал оружие из раны. Тут ко мне подскочил Дорчжи и обрушил на вражеского стрелка град ударов стальной рукой. Я оставил юного рукопашника разбираться с хтоником, а сам кинулся к последнему врагу.

Корню не надо было давать каких-либо знаков – он всегда умел одним глазом следить за схваткой. Вот и теперь, стоило мне только приблизиться к нему, еще секунду назад, казалось бы, отчаянно отбивавшемуся от хтоника-рукопашника, как запорожец вдруг, словно по мановению волшебной палочки, оказался у врага за спиной. Быстрый взмах кривого кинжала, заточенного с обеих сторон, – и на горле врага открывается второй рот, багровый, сочащийся кровью. Практически в то же мгновение из обнаженного торса хтоника, где-то в районе печени, вышел почти аршин стали, и выдергивать оружие казак не спешил. Я подлетел к сцепившимся противникам, не останавливаясь, со всего замаха нанес могучий удар в живот хтоника. Он был столь силен, что даже эта тварь переломилась пополам.

Напрягая все силы – вот уж воистину мышцы на разрыв! – я приподнял тварь в воздух на пару вершков и, используя рукоять секача как рычаг, швырнул ее на песок. Корень вовремя успел освободить саблю и отскочил на полшага, чтобы я не задел его клинком секача. Я же перехватил оружие за самый конец рукояти и обрушил его на врага, будто цеп. Раз, другой, третий! Даже не целился особо, сокрушая тело хтоника ударами, усиленными немалым весом секача.

Публика на трибунах неистовствовала. Кровавое зрелище нынче удалось на славу!